Алексей Семенов
Чужестранец

OCR Фензин
«Семенов А. Чужестранец»: Азбука‑классика; 2004
ISBN 5‑352‑00297‑7

Аннотация 

Где бы ни обитал человек – среди современной техники, в космических пространствах будущего, в далеком прошлом, в историческом или выдуманном мире, – он всегда ищет свое место в жизни. И ради этого порой он отваживается на поступки, никак не вяжущиеся со здравым смыслом, традицией или моралью. Так происходит и в мире, который открывается перед читателями на страницах романа Алексея Семенова, – мире, поразительно напоминающем древнюю славянскую Русь. Чтобы найти свое место в жизни, свою долю, герою романа предстоит пережить немало потерь, попробовать на вкус жизнь – такую, как она есть, научиться быть достойным своей судьбы, ждать и верить. Но даже этого порой оказывается слишком мало…

Алексей СЕМЕНОВ
ЧУЖЕСТРАНЕЦ

ПРЕДИСЛОВИЕ

А вдруг сам факт того, что автор выдумал это место, привел к его возникновению в реальности, которая не существовала, пока писатель не взялся за перо и бумагу?.. Неужели у каждого выдуманного автором мира есть своя Вселенная? Или только у хороших?
Тэд Уильямс. Иноземье: Река голубого пламени
Вопрос, вынесенный в эпиграф, не нов. Уже многие века его задают себе читатели романов, написанных в разное время и в разных странах. Если роман хорош, то пока читаешь его, удается настолько сродниться с героями, что начинаешь истово верить в реальность происходящего. Пусть не здесь… пусть не сегодня… где‑то и когда‑то… пусть за границами обыденности, но описанный мир существует. И, открывая затянутую в дерматин картонку переплета, ты просто приоткрываешь – нет, не окно, а форточку, – в то самое Иноземье.
Усилиями поколений писателей создан удивительный мир, где живут и действуют Анна Каренина и Федор Раскольников, Печорин и Отелло, Шерлок Холмс и мисс Марпл… Впрочем, я не думаю, что там, в этом «зазеркальном» мире, слишком много персонажей фантастического жанра. С героями Бальзака и Ремарка там раскланиваются герои Стругацких и Брэдбери, а мятущемуся князю Мышкину составляют компанию столь же неспокойные сердцем «почтальон» Дэвида Брина и «илбэч Шооран» Святослава Логинова. Но растущие, как грибы, серии «Боевая фантастика», «Абсолютное оружие» и иже с ними способны породить лишь «полупрозрачные миры», описанные в повести Стругацких «Понедельник начинается в субботу», а описанные в них герои обычно еще менее реальны, чем «раскаленный ветер недалекого ядерного взрыва» и «отвратительный вкус рассеянной в воздухе протоплазмы».
Поэтому я испытываю огромную радость каждый раз, встречая роман, герои которого, как мне кажется, станут моими виртуальными друзьями и увеличат число жителей этого реально‑нереального «литературного» мира. Именно поэтому я с такой радостью прочел книгу Алексея Семенова «Знак Ферн».

Из захолустной северной деревни Мякищи уходит молодец по имени Мирко. Уходит далече, чтобы не враз воротиться…
Уходит, чтобы повидать мир и найти свое место в нем…
Уходит, чтобы понять смысл недобрых предназменований и найти путь к Свету. Найдет ли? А Бог ведает! Перед нами лишь первая книга дилогии, так что ответ мы получим нескоро. Но дело ведь не в ответе, дело в Дороге, которую надо пройти, чтобы получить ответ. А хоть и сказано, что «Дорогу осилит идущий», да только хорошо, если одному из десяти, вышедших в путь, суждено остаться в живых к концу Дороги. А уж пройти по ней и не замарать душу грязью из придорожных канав – это и вовсе дано не многим. Как все у Мирко сложится? Лишь Всевышний может знать это да автор, и то не наверняка.
Как говорит герою его дядя, «в каждого народившегося человека вкладывает Бог частицу своего огня, искру малую. Только это она по Божьей мерке невелика, а у людей – для всех разная. А жизнь – как ветер: иной огонек задует, как лучину, и нет его; из другого пожар распалит на весь лес…».
Символом пути, избранного героем, становится постоянно встречаемая им руна – тот самый «знак Ферн», вынесенный в заглавие. Автор позаимствовал его из древнекельтского огамического письма, где эта руна символизирует, во‑первых, огонь, во‑вторых, ольху, а в‑третьих, является, судя по всему, символом героя по имени Бран. Про последнего, превратившегося в латинской традиции в Брандануса, в Энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона можно прочитать, что это ирландский святой, совершивший фантастическое, полное чудесных приключений путешествие к земному раю. В основе этой причудливой «монашеской Одиссеи» лежали, по‑видимому, сказочные легенды ирландских моряков; «Остров вечной юности», о котором знала кельтская мифология, в латинской легенде превратился в «Землю обетованную».
Вот и Мирко будет вести эта руна от города к городу, от страны к стране. Много чудес произойдет с героем на этом пути, да и как без чудес в средневековом мире? Раз люди верят в них, то чудеса не могут не происходить… Рок, Судьба и Случай правят жизнью каждого, кто ступил на Дорогу.

А как удивителен мир за деревенской окраиной! И как вкусно описывает его автор! «Мирко глянул в черно‑лиловое небо ночи. Там было просторно и звездно. Горячими участливыми глазами незнаемых душ смотрели на мир светила с горних полей. И лишь одно‑единственное туманное облако, одинокое и задумчивое, медленно направлялось в сторону южного небоската». Этот мир постепенно открывается герою: сначала дальняя деревня родственного народа, потом поселок на большой реке, а затем и княжий град. Путь оттуда ведет в совсем уж незнаемые земли…
Собственно, роман (по крайней мере, этот, первый) есть постепенное познание Большого Мира – всех тех его атрибутов, которые однозначно выходят за рамки реалий глухой провинции. И, кстати, сразу становится понятно, для чего автору понадобилось поселить своих героев не в Древней Руси (а герои‑то явно оттуда – кривичи, вятичи, чухонцы, византийцы и далее по списку), а в некоем мире с придуманной географией. Если бы карта была реальна, читатель мог бы понять, куда приблизительно направляется герой и что предположительно ждет его там. А так у Мирко и читателя одна степень информированности – смутные рассказы дяди да советы случайных дорожных знакомцев. Мир одновременно раскрывается перед героем и читателем – как обойденная местность в компьютерной игре.

Наверное, это сопоставление игры и романа неслучайно – ведь Алексей Семенов известен на всю Россию как устроитель ролевых игр, таких как «Волки Одина» (Санкт‑Петербург, 1998, 2001), «Роза и чертополох» (Санкт‑Петербург, 1999), «Имя Розы» (Казань, 2000), «Кардиффские истории» (Санкт‑Петербург, 2003), «Балканский сонник» (Тихвин, 2003).
Однако ж роман его есть истинно литературное произведение, а не фабула полигонной ролевой игры и тем более не сюжет компьютерной стратегички. То есть как раз «опорными точками» сюжет «Чужестранца» может напомнить D&D тут тебе и неожиданные встречи, и кровавые схватки, и встреченный по пути маг‑наставник, и безудержно летящая по‑над полями Дикая Охота…
Но где, в какой стратегичке можно найти столь глубоко прорисованных героев? Как добиться, чтобы философия, мифология и религия столь органично сочетались с напряженным действием? Алексей продолжает в литературе традиции Александра Вельтмана и Владимира Одоевского, а никак не авторов «боевых альтернативок» на русскую тематику.
Поэтому пожелаем Мирко не просто победы, а достижения целей куда более важных – Любви, Понимания, Мудрости и встречи с Судьбой.
Андрей Ермолаев 

Осинник чахлый, мерзлый грунт,
Метет колючий снег.
Сих гиблых и безлюдных мест
На картах нет досель.
Насквозь пронизывает взгляд
Из‑под тяжелых век.
Летит беспамятством седым
Студеная метель.

* * *
Как завораживает зов
Заснеженных пространств! –
Неутолимою тоской
Непостижимых слов,
Проникнув за душу меж стен
Кирпичных постоянств,
В камине усыпив огонь
Заклятьем белых снов.

Как острый скальпель, горизонт
Души разрежет ткань
И, слой за слоем распластав,
Найдет в основе страх,
Что несуть за собой таит
Его немая грань,
И мир безвыходно скользит
Над бездной на весах.

Из‑под свинцовых низких туч,
Как из‑под тяжких век,
Томит невидимым лучом
Невыносимый взгляд.
На черном камне белый знак
Слепил колючий снег:
Тому, кто символ сей узнал,
Не повернуть назад.

I. ЛИК КАМЕННОЙ ДЕВЫ

И кому нужен человек? Все давно осознано и понято, но ничего не изменить. Жизнь как‑то складывается, а чаще не складывается, и несет его, ровно щепку в потоке, – то прибьет к прибрежной тине, то кинет в быстрину. Остается только завидовать большим красивым кораблям, коим большое плавание, и утешаться тем, что их, может, когда‑нибудь разобьет о зубастые рифы, или сожгут пираты, или, наконец, пьяница‑штурман посадит на мель. А щепке что – она не тонет… 
Раньше, наверно, жилось проще – можно было посетовать на злого бога, черта или судьбу, ныне же человек сам за все отвечает и сам во всем виноват. А коли так, значит, остальные не виноваты ни в чем. Ну, так пусть простят тогда одного‑то единственного виноватого, дадут ему уйти на все четыре стороны. Впрочем, иди, никто не держит. Куда только? От себя не уйдешь, хоть в Африку, хоть в петлю, хоть в иное время к славным предкам – когда‑нибудь и такое станет возможно за соответствующую плату, почему бы нет? Но не выйдет. Есть нечто такое внутри, что всегда голодно – с богами, без них – загрызет. И не будет ни удачи, ни прибыли, ни счастья тому, кто не знает, что именно не дает ему спокойно жить, и не может дознаться. Так и будет он плыть малой щепкой, которую вынесет в конце концов к морю, где все пропадает без следа и памяти. А случится, выудит чья‑то ловкая рука, спрячет в кулаке вместе с другой подобной щепкой, и донесется сверху: «Тяни жребий!» Вытащат за ушко да на солнышко, и если выйдешь повыше  – кто‑то вздохнет легко, окажешься пониже – черным камнем ляжет горе. 

В зареве‑месяце раннее утро уж не было ни ласковым, ни теплым – близилась осень. После дождей в лесу пахло прелью, было сыровато, но под густой кроной крепкого, кряжистого, еще не старого дуба сохранилась густая сухая трава, и одинокий путник, если не мешкал ввечеру долго, мог устроить себе добрую зеленую постель. К тому же в ямке теплится всю ночь рядом, тихо грея, костер, и на теле не одни порты да рубаха, но еще овчинная безрукавка, а сверху укрывает не хуже стеганого одеяла плотный льняной плащ‑вотола.
Который уже день шагал бесконечными лесами молодец, шел в ту сторону, куда скоро потянутся стаи птиц, – к югу. Спешил, пока не зарядили стылые осенние дожди, пока холода не застигли в дороге. У севера шаги – не чета людским: глядь, и сотни верст за день как не бывало. А ныне еще можно было добраться до южной границы Великой Чети – огромного старого леса, в края, откуда лето уходит позже, успеть наняться на последние осенние работы к справному хозяину, да и зиму перезимовать. А там уж…
Не его первого поманили за собой бередящие душу журавлиные серебряные трубы, не ему быть и последним. Да и то сказать – «поманили»! Медленно, да необоримо надвигалась из своих снежных вековых владений морена‑зима. С каждым годом все туже разбивало солнце ледяные замки на реках и озерцах холмистой северной стороны, а первый снег ложился все раньше. Снега наметало столько, что даже жившие дальше на полночь погонщики оленей все чаще отходили по речным долинам к югу. Сильные звери, которые не боялись ни жестоких морозов, ни студеного, пронизывающего ветра, не могли достать под сугробами свой любимый и чуть не единственный по зиме корм – ягель. Весною приходил черед безумствовать воде, отрезавшей деревни от мира на полных два месяца, и опять наступала бескормица для скотины, а озимые задыхались под ледяной коркой. Лета же стояли туманные и промозглые.
Но если б только в этом было горе! Суровые и долгие зимы давно были не редкостью для этих мест. Случалось, пять лет проходило, когда наконец отпускала холодная десница, разжимала ледяные пальцы, позволяя ровнее биться заячьему сердечку жизни. Но ко всему привыкает человек и все может осилить, пока не опустит руки. Ведь и снежные люди со своими оленями искони кочевали в этих местах и гораздо дальше к северу – никто уже и не мог вспомнить, когда и откуда пришли они, – и жили, и род их не гаснул. Теперь же изменилось нечто в самом дыхании севера. Стало оно не чистым и морозным, как прежде, но лютым, свирепым и злобным.
Старики‑оленеводы, отцы родов, частые в последнее время гости в Мякищах – так назывался родной край молодца, – качали седыми головами, разводили руками непонимающе, толкуя о том, что великий небесный хозяин Айеке, видно, подустал и не швыряет более громовые камни, высекая быстрый огонь. Выстроил он из них крепкую высокую изгородь, и светлый Пейве на своем олене не может перемахнуть через нее, объезжая небосвод. А Йиммела‑отец надолго заморозил черным льдом небесное море, и только Найнас‑сполох пляшет негреющим огнем, не в силах растопить этот лед. И уже не весел становится его замысловатый танец, а все более непонятен, и что‑то мучительное и зловещее видится в нем. А еще, нахмурившись и понизив голос, говорили старики, что опять на далеком севере, там, где белый земной лед сходится с черным небесным, видели тень – чернее небесного льда – огромную тень Всадника. Что это был за Всадник и когда приходил он в первый раз, о том снежные люди молчали. Лишь однажды Веральден, вожак рода Гагары и, как поговаривали, великий колдун, не боявшийся никого и ничего, глухо обронил незнакомое слово: «Рота». И, словно молвив что‑то недозволенное, запретное, замолчал и ушел.
Мякищи широкой полосой тянулись вдоль северной границы Великой Чети, огражденные с запада Промозглым Камнем – не слишком высоким, но неприступным горным кряжем, а с востока – Соленой Водой. К северу, ближе к Камню, Мякищи обрывались плоскогорьем и далее к восходу плавно перетекали в Снежное Поле, где и ходили со своими стадами дети отца‑Йиммели. С Камня струились, петляя меж холмов и в конце концов вливаясь в море – Соленую Воду, – две большие реки – Порсква и Плава – и множество мелких речушек. А уж озер в Мякищах было не счесть. Холмы густо обросли хвойным лесом, но случались и березняки, и осинники, а кое‑где, особенно на подходе к Снежному Полю, попадались и вовсе лысые макушки. По направлению же к юго‑востоку, сбегая с гор звонким ручьем меж Камнем и холмами, и дальше, набирая мощь и упругость, становясь шире и краше, многоверстной змеей блестя под солнцем, несла сквозь Великую Четь свои воды Хойра‑река.
К югу за Великой Четью обитали племена, близкие по языку и укладу жителям Мякищей. Земли там были и жирнее, и сытнее, и просторнее – лес лишь перемежал Вольные Поля, – не надо было считать каждое зернышко. Не мудрено, что на Хойре и иных полноводных южных реках встали сначала княжеские крепости, а потом и богатые города. Но где достаток, там и зависть соседей. И с заката, из‑за Промозглого Камня, делавшегося к югу все более пологим, совершали набеги, а то и с долгой осадой приходили отряды и армии урриев и лангов, а бывало, и ругиев. Но южные князья не робели и так колотили самонадеянных пришлецов, что и дорогие железные брони от лучших кузнецов их не спасали.
Хуже приходилось, когда по южному побережью Соленой Воды, по сухому степному перешейку, разделившему ее с Океан‑морем, прилетали на быстрых вороных скакунах степняки с востока – стройные, ловкие, прожаренные солнцем, одетые в кожу и войлок, без всяких железных доспехов, кроме кольчуги. Однако во всем мире не было воинов грознее. Как снег на голову, появлялись внезапно конные отряды, будто невидимыми нитями опутывали княжеских гридней, и нити эти становились прочнее железных цепей и душили врага, как душит на своей охоте зазевавшуюся тварь пифон‑змея. За полверсты метали каленую смерть тугие кочевницкие луки, из которых наездники умудрялись разить без промаха на полном скаку; как быстрое жало, сновала в воздухе кривая сабля, и никуда было не деться от острого копья, нацеленного прямо тебе в грудь. Так рассказывали вернувшиеся домой в Мякищи северяне‑воины, ходившие попытать счастие на княжеской службе.
Хорошо хоть, что степняки и приходили, и исчезали нежданно, будто вода в песок, никогда не оставаясь надолго со значительным войском. Да и, если рассудить, разве прокормит сухая степь многочисленную конницу? Ведь каждый всадник вел с собой трех коней: боевого, заводного и вьючного. Другие князья и вовсе братались с восточными соседями, вместе с ними ходили на древнюю Арголиду через ущелья в Белых горах. Иных больше не видели, другие возвращались, покрытые ранами и шрамами, потрепанные, на исхудалых лошадях, но с такой добычей, что хватало на безбедное житье до конца дней.
Степняки хорошо били арголидскую конницу на просторе, но ничего не могли поделать против ее пехоты, знаменитой своей дисциплиной и выучкой, и не умели брать крепостей. Но даже испытанные арголидские воины гнулись и ломали ряды, не в силах превозмочь в стойкости полянинов, среди которых были и северяне – уроженцы Мякищей, и лесовики из Великой Чети, и горцы с Белых, и некоторые уррии, ланги и ругии, не получившие приюта и славы в родных странах и нашедшие долю на Вольных Полях.
Далече ныне были виноградники Арголиды, величественные Белые горы и хлебные Вольные Поля. Уже две недели прошло, как покинул он родные Мякищи, и Великая Четь приняла одинокого странника под свой зеленый полог. Скоро должны были показаться песчаные берега Хойры, а там дней десять по‑над рекой, и кончатся чащобы.
Мирко – а именно так звали молодца – не сознавал, впрочем, себя одиноким, леса же и вовсе не боялся. По сравнению с хмурым ельником болот и светлым красным сосняком песчаных холмов его родины, черный лес Чети был как‑то неуловимо живее, мягче, ближе. Мирко понимал лес. Он знал, как переговариваются меж собой, шелестя листьями, высокие гибкие деревья, как, покряхтывая, будто старец, бормочет свое кустарник, и глухой его голос слышен аж на другом краю леса, потому что дерево – всегда одно, особо, отдельно от других деревьев, хотя бы и родственников, а кусты сплелись цеплючими корнями и там, под землей, быстрехонько дают знать обо всем примечательном в разные стороны. А уж как растет вечно молодая и всегда мудрая трава, дано слышать каждому, если не совсем очерствел душой человек. Хвойные же великаны были удивительно горды и молчаливы даже под холодным, свирепым ветром‑лютенем, налетавшим на Мякищи из каменистых пустынь с северо‑запада. Все невзгоды ели и сосны выстаивали молча, только скрипели, возражая, когда не в меру разбуянившийся вихрь выворачивал из земли слишком старый кряж или гнул и ломал молодое, выбравшее себе несчастливое место дерево. А можжевельник щетинился ежом, упрямясь любым переменам, радуясь лишь летнему теплому солнышку.
Мирко, однако, никогда не делился с кем попало своими наблюдениями. Он чувствовал и лес, и землю, и тварей лесных, и понимал, что нет в них того бездонного, жуткого страха, что медленно наползал с севера, грозно придвигаясь темной зимой и отпуская ненадолго летом. От этого страха и уходил Мирко на незнакомый юг, сам не понимая до конца, зачем покидает теплый дом на склоне огромного круглого холма, с вершины которого можно было разглядеть дышащую свежестью и прохладой, быструю в этом месте Плаву.
Утро сделалось туманное, в лесу было сыро и парило – день обещал быть теплым. Трава и ложе, сооруженное Мирко, покрылись влагой. Костерок догорел, но горячие угли, подернутые толстым слоем пепла, остались, так что запасенные с вечера и укрытые рогожей сухие дрова быстро дали озябшему человеческому телу животворное тепло. Обогревшись, Мирко отправился к неглубокому оврагу, по каменистому дну которого журчал ручеек. Вода в нем была студеной и вкусной. Набрав полное кожаное ведерко и клепаный железный котелок, путник возвратился к месту ночевки. Скоро из котелка аппетитно запахло ячменной кашей, приправленной сушеным мясом, корешками и пахучими травками.
Мирко знал, что уж летом‑то он в лесу не пропадет: здесь найдутся и укрытие от непогоды, и сытная еда. С собой он взял только запас сушеного мяса, ячменные лепешки, зерно для каши и сухари. Без хлеба прожить трудно: в нем и сила земли, и солнечный свет, одним словом – здоровье и разум живого мира. В остальном же лес давал все что нужно. Парень не мог похвастаться тем, что бил влет птицу в небе или доставал точнехонько в глаз шуструю белку, не отличался медвежьим чутьем на сладкую малинку и дикий мед. Но расставить силки на зайца, подстеречь тетерева, подстрелить пестрого оленя, набрать грибов на похлебку или ягод на отвар, поймать серебристую рыбину в лесном озерке или речке – всему этому он был научен с детства, и никто в Холминках – так звалась его деревня – не сказал бы, что Мирко Вилкович увалень и лоботряс. Само собой, знал он, и как излечить рану, как сварить нехитрое снадобье от разных хворей, как не прогневить обидчивых лесных духов, как заговорить растревоженную гадюку, чтобы, не убивая неповинную тварь, самому остаться невредимым. И, наконец, как поладить с главным лесным хозяином – лешаком.
Светало, но солнце в конце лета уже не слишком спешило. Мирко успел поесть наваристой каши, запил остатками ягодного отвара, вычистил пучком травы котелок, затушил и завалил дерном костер. Не забыл он и поблагодарить за приют громовое дерево – живая, шероховатая и твердая кора дуба мелко дрогнула и ответила теплом. Закинув за спину берестяной короб с нехитрыми пожитками, он взял крепкий березовый посох, который помогал взбираться по холмам и служил надежной защитой, и двинулся дальше.
В такой ранний час туман был густым, ветви деревьев – влажными, одежда у путника мгновенно отсырела, а на волосы будто налипла паутина. Но вот потянуло свежим ветерком, и пегая борода тумана зашевелилась, стала редеть, расплелась на волокна, которые поплыли среди стволов, цепляясь за кусты. Пробудились птицы, значит, солнце уже достаточно поднялось над горизонтом и скоро съест белесую испарину леса, потом погладит ласковыми лучами верхние птичьи ветви, а к полудню доберется и до подлеска. Предстоял обычный в зареве‑месяце день – солнечный, ветреный, свежий, – и шагаться будет легко: ветер не сможет сквозь строй деревьев бить в лицо и задирать одежду, а густая листва защитит глаза от яркого света.
Дорога стала подниматься вверх – это была вододержа, за которой Мирко надеялся выйти к речке Смолинке, переправиться через нее и вниз по течению, по левому берегу, дойти до слияния Смолинки и Хойры‑реки. Тем же путем тридцать лет тому назад прошел дядя Мирко – Неупокой Лютович.
Добрался тогда он до города Радослава, где и пришелся ко двору у князя, попал в число гридней. Ходил с княжьей дружиной в славные походы на юг в Арголиду, на юго‑запад, за высоченный Гребень, в страну, где правили маги‑огнепоклонники, сидевшие в неприступных замках на высоких скалах, и на запад, за Промозглый Камень – в земли урриев. Столицу тамошнего короля князю взять не удалось – явилась подмога с заката, и полянинам пришлось уйти, но прочный шлем с хитрым забралом для защиты лица дядя с собой привез.
Правда, не уберег он его от меткого выстрела кочевника – вернулся Неупокой без правого глаза. Однако именно шлем в ту битву и выручил дядю: сам князь Любомир и половина его радославской рати остались в тот ненастный день лежать в степи, зарубленные саблей или пронзенные кто стрелой, кто копьем. Дядя, будучи ранен, продолжал биться, обороняя князя, когда жестокий, свистящий удар сабли оглушил его и бросил наземь. Сабли такие выковывали, видать, где‑то далеко на востоке, у тамошних кузнецов, которые с помощью волшбы могли умножать силу оружия.
Очнувшись, дядя понял, что бой давно закончился. Степняки ушли с добычей, а надежная сталь шлема лопнула от удара, но спасла ему жизнь… Если б не она, снес бы лихой всадник мякше (так звались жители Мякищей) полчерепа, как кочан капустный разрубил Дядя еще отыскал в себе силы прогнать прочь воров, обиравших трупы, а после, вместе с уцелевшими воинами и пришедшими на поле брани сердобольными женщинами, хоронил павших. А исполнив долг, упал прямо на траву от слабости и усталости.
Второй раз он пришел в себя уже в чьем‑то доме. Оказалось, что его приютила и выходила одна добрая, и пригожая вдова, утратившая в той же битве и мужа, и брата. Место князя занял его племянник, набравший новых гридней. А дядя Неупокой воевать больше не мог, да и не хотел, дому же требовались мужские руки. Так и остался он на зиму у вдовы. По весне, после двадцати лет княжеской службы, вернулся на север с женой. У Млавы, той самой молодой вдовы, на Вольных Полях не оставалось ничего, кроме горьких воспоминаний.
Мирко тем временем, уверенно шагая в гору, выбрался на открытое место. Прогалина уходила вправо и влево, насколько хватало глаз. Зеленая трава, в которой то тут, то там желтели метелки полыни и белели зонтики болиголова, постепенно уступала мхам и лишайникам, щедро облепившим рассыпанные камни. Дальше поднимался невысокий, но довольно крутой песчаный откос, поросший высокими стройными соснами. Солнце еще не успело подняться наверх. Сквозь дымку, оставшуюся от густого предутреннего тумана, оно казалось тусклым и красноватым, но уже грело. Мирко снял короткую овчинную куртку‑безрукавку и остался в одной льняной рубахе, ворот и обшлага которой были украшены затейливой цветной вышивкой, изображавшей лучистое солнце, наполовину спрятанное за горизонтом. Рубашку эту подарила ему дядина жена, Млава. Вздохнула и сказала: «Идти тебе на полдень, к солнцу, вот пускай оно и охранит тебя в дороге».
Отдыхать было еще рановато. Мирко пересек прогалину и полез вверх по склону. Неожиданно нога ощутила под собой обработанный камень. Всмотревшись, он удивился: на гребень поднимался заброшенный, заросший мхом, засыпанный хвоей, но все же настоящий, на века сработанный гранитный всход. Кто, когда и зачем его соорудил – теперь не узнаешь. Через Великую Четь проходили разные племена и народы. Вернее всего, что первыми были погонщики оленей на пути в Снежное Поле. За ними их дальние родичи – хиитола. Они и сейчас жили кое‑где в бескрайних четских чащах, но большинство их перебралось на сосновые холмы и синие озера Мякищей. Приходили из‑за Промозглого Кряжа, опять же сквозь Мякищи, мудрые вольки, а после снова ушли за Камень, куда‑то на запад. Заносило в эти края и ругиев, когда дикой лавиной катились они с севера, а последними с юго‑запада вышли предки нынешних мякшей, полешуков и полянинов.
Все они веровали в разных богов, забывать о которых даже среди бесконечных путей‑дорог было неслыханным преступлением. А то, что ступени вели к древнему святилищу, было ясно: никому бы в голову не пришло ставить дом на вершине гребня, где зимой не спастись от ветров и нет поблизости воды.
Мирко легко поднялся до неширокой, саженей в семь, врезанной в склон круглой площадки. Вдоль стен, поднимающихся понемногу с обеих сторон, были постановлены камни‑зубцы, чем ближе к середине, тем крупнее, последние – в три с половиною локтя. А меж ними, как раз напротив входа, обратившись лицом прямо на север, стояла каменная женщина. Стройная, обнаженная, опустившая руки, несколько согнутые в локтях, и чуть подав их вперед, словно для того, чтобы кто‑то подошел и обнял ее запястья. Казалось, она готовилась сделать шаг навстречу. И хотя был это всего‑навсего обыкновенный серый гранит, она была прекрасна, как никакая женщина в свете. Ростом в три локтя и шесть вершков, была она немного пониже Мирко. Ноги сильные, стройные, но не тонкие, как лучинки; бедра узкие, почти девчоночьи, очерченные стремительно и настолько женственно, что вожделение просыпалось немедля; живот ровный, но не втянутый, а круглый; стан тонкий, гибкий, точно у рябины; грудь высокая, полная и, должно быть, белая, как молоко или снег, если б женщина сейчас ожила; шея гордая, лебединая, а уж лицо… Нет, не мог Мирко описать его, не думал никогда, что так соразмерны вместе и совершенны каждая по себе могут быть черты человеческого лика. Она была молода, но вся фигура ее, и приоткрытые губы, и глаза выражали немую мольбу и великую скорбь, и такую надежду, как бывает, когда и вовсе, кажется, нет места надежде. Волосы ее, схваченные на лбу тонким ремешком, свободно стекали на хрупкие плечи и падали на спину. Очи же, хоть и каменные, смотрели, словно живые, и такая была в них тоска, что и голос птичьих стай по осени, и рвущиеся листья, и расставание с любимым – все это казалось мелкой речушкой в сравнении с их глубиной, горечью и светом. Ожерелье лежало на ее груди, и на самом крупном камне запечатлен был некий знак.
Мирко стоял, пораженный и плененный открывшейся ему невиданной красотой и неведомой загадкой, потом поклонился каменной красавице, попросив прощения, что нарушил ее лесной покой. И совсем уж было собрался он уходить, как вдруг, словно поняв, что если уйдет сейчас, то навсегда, безвозвратно потеряет нечто, без чего невозможно жить, поспешно вернулся. Не помня себя, взял он каменную девицу за протянутые руки и поцеловал в зовущие губы. И губы эти не показались ему холодными!
Взглянув в последний раз в ее дивные очи, обошел он святилище по пути солнца, а потом попросил не гневаться на него своих, мякшинских богов: небесного – дядьку Грома и лесного – Веточника, чтобы уберегли от козней чужих, незнакомых сил, очистили от древнего тайного колдовства. А то и не заметишь, как возьмет верх чуждое в человеке и отвернутся от него и свои боги, и свой род, а чужие не примут к себе. И вот уж не человек, а изгой‑оборотень ходит по земле, и нет его страшнее.
Однако не страх испытывал Мирко, а безудержную, волнующую радость, готовую хлынуть наружу, через край. И не стыдно было ему нисколько за содеянное ни перед родом, ни перед богами. Не чуял он здесь ни зла, ни подвоха. Не стали бы славные сосны расти в худом месте, миновали бы недоброе урочище и звери, и птицы, даже мох не вырос бы, погнушался. Нет, холодной и пустой смертью здесь не пахло. Одно смущало Мирко: отчего это его прекрасная дева обращалась к северу? Вестимо, что с той стороны не дождешься ничего, а уж тем более ничего хорошего.
Рассуждая так, Мирко взошел наконец на макушку гребня и аж присвистнул. Вид отсюда и впрямь открывался удивительный – склон круто уходил вниз, образуя гигантскую чашу. Слева и справа гребень взбирался осыпями на скалы красного гранита, старые, как самые кости земли, – карабкаться на них вовсе не хотелось. А в низине, за стремительно сходившими под гору рядами остроконечных елей, начиналось огромное болото, противоположный берег которого даже с такой высоты едва виднелся, терялся и плыл где‑то в утренней дымке. По болоту были раскиданы острова – то просто голые осколки камня, то поросшие густым ельником бугры.
Дядя Неупокой сказывал про болото, к тому же Мирко, как любой мякша, привык к таким местам и не испытывал перед трясинами ни тоски, ни страха.
Дядя сумел перейти это болото, переходили и до него, и, надо думать, после. Значит, и Мирко такое по силам. Сверху не видать было ни бездонных черных топей, ни предательских голубых окон, в любом из которых в один миг бесследно исчезал сохатый. Болото было старым, изрядно занесенным песком и поросло высокими
травами и ольшаником. Мирко знал и особые приметы, по которым можно отыскать безопасную стежку: цветок белоус, например. Да и люди, ходившие той тропой, всяко оставили за собой кто затесь, кто зарубку, а кто и вешку. Нужно было только умилостивить болотного хозяина, чтобы, чего доброго, не пришлось повстречаться в узком месте, где и двое прохожих едва разойдутся, с кабаньей семьей – куда в таком случае прикажешь деваться? Если застигнет ночь, могут устроить свою кудесную пляску синие холодные огоньки, и пойдешь за ними, завороженный, в самую трясину. (Мирко, правда, видывал эти самые огоньки, но следовать за ними не стал. Но кто знает, то ведь было на знакомых, мякшинских болотах, а какая сила обитает здесь?) Или того страшнее: вдруг донесется откуда‑нибудь с болота зов о помощи – недогадливый путник спешит на крик, забывает осторожность – и поминай как звали. А это просто болото голос подавало.
Мари, на которые вышел Мирко, являли собой лишь западный край целой болотной страны, расположившейся посредине четских лесов. Из этих‑то мест и брала начало Смолинка, и много еще речек и ручьев, стремившихся к широкой Хойре. Болота изобиловали перешейками, протоками, пестрели островами. Жили здесь и люди – по берегам и на близких островинах селились хиитола, с востока и юга подошли полешуки, а в глубине, говорят, еще полсотни лет тому назад забредавшие туда охотники или собиратели целебных трав видели каких‑то странных людей небольшого – около двух аршин – роста. Одеты они были непривычно, завидев человека, мигом укрывались в густой осоке, да так искусно, что и следа никакого не оставалось, – будто растворился человек, как не было. Впрочем, великое множество легенд, басен и преданий таили четские болота, всех и не пересказать.
Туман тем временем и вовсе растаял, даже дымка исчезла. Ветер разошелся не на шутку, загулял в вершинах сосен, понес труху, опавшую хвою и песок. И видно было, как, прыгая по упругим еловым шишакам, спускается ветер к болоту, точно охотник‑хиитола съезжает на своих коротеньких лыжах с бугристой горы, и гнет там к земле хилые березки и ольху, колышет рослую, никем не кошенную траву. Мирко, несмотря на высокое уже солнце, стал зябнуть и поспешил вниз под гору, под защиту стойкого елового воинства.
В темном ельнике дневной свет мигом померк, опять стало сыро, в воздухе почуялась затхлость. С деревьев свисали истлевшие холстины лишайника – видно, ходили здесь нечасто.
Иного несведущего человека ельник, да еще вблизи болота, гнетет, пугает. Кажется, что пялятся из чащи огромные враждебные глаза, что, того гляди, обернутся молчаливые мохнатые елки безжалостными чудищами, взмахнут корнями‑когтями, и не спасешься, не пикнешь, да и не услышит никто, кроме ухмыляющегося в дупле филина.
Привыкшему полесовничать мякше такие страхи были незнакомы, хотя и он, любивший сосны и белые березы, светло горящие под летним солнцем, не шибко привечал глухой еловый бор. Зато мгновенно пропал ветер. То есть он, понятно, свистал где‑то по верхам, но внизу стояла такая тишина, как на дне глубокого, черного лесного озера. А под ногами – ни травинки: мох, лишайник, хвоя да валежник.
Мирко шагал уверенно. Полянин здесь бы выпустил попусту много бранных слов, преодолевая поваленные стволы и кривые корни, путаясь в паутине, лишайнике, продираясь сквозь лезущие в лицо колючие ветви и при этом стреляя ломающимся под ногой валежником. Иное дело мякша: шел себе по крутому спуску, как по скошенному лугу, да еще размышлял о чем‑то совершенно постороннем, будто и не ставили ему заросли каверзных преград. Однако и мякша в четском лесу был слабоват по сравнению с полешуком или хиитолой. Для них такой лес был и домом, и неприступной крепостью.
Долго ли, коротко, спустился Мирко к подножию гребня. Здесь уже начиналась настоящая чащоба, а кое‑где приходилось перебираться через глубокие лужи блестящей, как черная смола, болотной воды. Однако в мыслях у путника была по‑прежнему та увиденная на северном склоне каменная женщина. «А что если повстречать вот такую же, но не изваянную, а во плоти?» – подумалось вдруг ему. И снова возникли черты каменного лица, и грудь, что, казалось, вот сейчас вздохнет, и руки, способные и трудиться без устали, и дитя укачивать, и обнимать жарко. И глаза…
В Холминках и окрестных селениях немало видел Мирко красных девок, иную даже почетно было и в род, и в дом ввести. Но вот не понравилась ни одна так, чтобы в груди сладко защемило, да и сам Мирко не пришелся никому по сердцу. А эта, каменная, словно приворожила. Стоило бы, наверно, попросить славного щура‑предка снять с себя наваждение, образумить, да вот захотелось потешиться, поиграть с собственной душой. «Да, повстречайся такая, небось мимо пройдет – не взглянет», – решил парень. Тут и чаща кончилась.
Мирко вышел на кольцо плотной земли, отделявшей лес от самого болота. Ельник здесь заметно редел, волновалась под ветром трава, рос кустарник – волчья ягода. Подальше же, у самой кромки, стояли березки и ольха. Побродив вокруг, отыскал Мирко родничок. Черпачка берестяного, обыкновенного для мякшинских ключей, рядом на ветке не оказалось, но источник доброй воды был тщательно выложен камешками и направлен в песчаное устьице, сбегавшее в мочажину и терявшееся во мхах.
Мирко остановился для привала, достал ячменных лепешек, поел, запил из родника и поблагодарил неведомого помощника. Теперь следовало задобрить Мшанника – болотного хозяина. Мякша извлек из короба лепешку и сыр, завернутый в промасленную чистую тряпицу, поклонился в сторону болота, проговорил негромко и неспешно положенные слова и метнул узелок с немудреной требой туда, где густо рос камыш. В болоте что‑то чавкнуло, булькнуло, зашелестели стебли – от ветра или еще почему. Из‑под нагретого валуна вдруг выполз иссиня‑черный, красивый змей‑ужака, поднял граненую головку, замер ненадолго, щупая воздух раздвоенным языком, да и свернулся на камне – не испугался человека, не закипел ключом.
Болотный хозяин принял требу. Путь был открыт…

Вот камень на дне непрерывной реки бытия,
Омытый, обточенный, гладкий;
Над ним протекает субстанция злая сия,
Но каменный он, и поэтому в полном порядке.

Он видит игру серебристых сверкающих рыб,
Своим безошибочным взором
Фиксируя каждого па прихотливый изгиб,
Являясь свидетелем и незамеченным вором.

Танцующей жизни, плывущей к далеким морям,
Поскольку законы движенья
Он скоро изучит, осмыслит и вычислит сам
И прошлых, и будущих дней и ветра, и теченья,

Давление, влажность, характер, баланс теплоты,
Значение, смысл и меру
И точно докажет полезность любви и мечты,
И необходимость и самодостаточное веры.

Когда, как и свойственно рекам, иссякнет река
И, следственно, высохнет море,
Он будет встречать без ущерба любые века,
Всю тайну Вселенной храня в непонятном узоре.

II. БУСИНА

И вот, жребий брошен. А что дальше? Валятся с горы камни и застревают на осыпи. Идет на берег волна, а позади встают другие – и выше, и грознее, но тверда гранитная скала. Вырывается из земли звонкий ключ, бежит под уклон в овраг, впадает в ручей; ручей вливается в реку; река катится к морю. Горька морская вода, и где ж те студеные сладкие струи, увидевший свет на далеком лесном холме? Каждый миг в одном доме радость, в другом горе; одному доля, другому недоля. Строит князь белые стены крома, а через год умирает страна, остаются стены да имя князя. Летит по сухой степи на коренастом вороном коньке мальчишка, балуется, стреляя на скаку в воткнутый в землю прутик; а пару лет спустя лежит, уткнувшись железным забралом в пыльную траву, знатный рыцарь, а из узенькой щелки меж шлемом и кирасой торчит тонкое оперенное древко. И никто не помнит и не знает имени удачливого лучника. Да и вернулся ли он из набега? А у рыцарей вражда  – делят наследство убитого. 
Длиннее, короче ли выпадет жребий, будет беда либо счастье – все разбросает‑унесет равнодушное время. И, сколь ни кидай монету, его не обманешь, не пересилишь. 
Хоть и известно, что время не выбирают, – выбирай, не выбирай – конец все равно наступит, – однако находится чудак, который не пройдет мимо пруда, чтобы не бросить камень. Круги, понятно, добегут до берега да и растают, но отчего‑то ему так хочется поглядеть, как это произойдет. 

Мирко не нужно было ковылять по болоту с длинной слегой, прощупывая податливый мох. Мари здесь получились не оттого, что годами наползала с озерных берегов сплавина: просто зарастало мелкое стоячее озеро, оказавшись отрезанным от стока в Хойру. А потому по травам, что встречались по пути, по цветам и деревцам угадывал мякша безопасную стежку. Пока вокруг осока, бояться нечего, разве вдруг бьет где со дна ключ – но тут уж не зевай, смотри в оба: раззяве и замиренный требою Мшанник – не защитник. Как появятся зонтики сусака, белые трехлепестковые мелкие цветочки и – ни с чем не спутаешь – острые развесистые ладони стрелолиста, шапки ежеголовки, колоски хвоща – будь внимательнее. К камышам лучше не подходить, а уж если увидел на зеленом лужке кувшинку или колышущиеся дерновинки кукушкина льна – не смей ступать! То не лужок, а мох да ряска, и под ними топь.
Деревья и ягоды на болоте тоже говорят: березки и ольха цепляются за любую зыбкую кочку, а рядом хлябь. Сосна – понадежнее примета, и чем крепче она, тем увереннее можно шагать. Ягоды клюквенные, пушица с белыми щетинками и красные огоньки сабельника, а главное стебельки белоуса – вот тебе твердая тропа. Камни тоже на зыби не удержатся – канут. Потому вдумайся: не течет вода под лежачий камень – сухо у камня, плотно. Ну и кабаньи следы: коли нашел, держись их. Вепря, глядишь, не повстречаешь, а тяжелый секач только по тропе и пройдет.
По клюкву, правда, в зареве‑месяце ходить еще рановато, сабельник же отцвел, и Мирко мог идти, не задерживаясь, чтобы нагнуться за лакомой ягодой. Скоро он миновал первый островок. Ничего здесь не было примечательного: камни, треснувшие от жары и морозов за века лежки, сосны и можжевельник. Однако отрадно было стоять на земле, которая никуда не денется из‑под ног, не чавкнет жадно, не ухнет предательски вниз. Солнце вкатилось по небесной дуге на самый верх, разогрело сосновые смоляные тела, и потек свежий аромат, как летом в Холминках. Далече теперь были они, а ныне еще и четские болота пролегли новым рубежом между краем холмов и Мирко.
На следующей островине рос черничник. По кочкам, среди заячьей кислицы, торчали усыпанные черными тугими шариками ягодные кусточки. Спелая черника вкусна, и пользы от нее немало. Мирко только вздохнул с сожалением, припомнив, какое питье из ягод готовили дома мать и сестры.
Посчитав, что прошел достаточно, путник позволил себе отдохнуть. Да и какая ходьба с нелегким коробом по такой жаре? Он растянулся на прогретом солнцем бугорке под могучей рослой сосной как пять, и десять, и двадцать лет назад, глядя в бездонное синее небо, где медленно ходили косяки белых облаков. Цепкие сосновые ручищи тянулись на огромной высоте в разные стороны, но не могли даже ненадолго задержать кудлатых и задумчивых небесных путников.
«Вот и я так же, – подумал парень. – Бреду невесть куда, незнамо зачем. Дядя Неупокой – с ним понятно, он воин, ему без меча в руке не прожить, в Мякищах засох бы, пропал. Он и сейчас лишку на месте не усидит».
Это благодаря дяде умел Мирко – не по‑воински, понятно, но весьма уверенно – владеть мечом. Конечно, любой лангский наемник‑бродяга или арголидский солдат расправился бы с мякшей в два счета, но лихоимцу‑разбойнику, а то и двоим‑троим, он показал бы, кто сильнее. Эти бродяги могли справиться только с небогатым торговцем, у которого нет денег на охрану, Да со слабой женщиной.
К слову сказать, поганого люда на дорогах в последнее время прибыло. Нет, находились, конечно, и прежде, среди своих, никудышные парни‑лодыри, которым лень было ходить за плугом или обучиться ремеслу, и на службу княжескую не тянуло – не ровен час убьют. Ведь пока гриднем станешь и воинское искусство освоишь, семь потов сойдет. Вот и уходили такие в леса жить грабежом, а иных изгоняли натерпевшиеся родовичи. Но не дано было разбойникам долго гулять по белу свету: были они для всех хуже волков. Да и меж собой у них только пьянство да поножовщина, куда там до спаянной волчьей стаи.
Но смутный северный ветер в клочки рвал такой, казалось бы, извечный и нерушимый уклад жизни. Вот и у Мирко стало стынуть сердце. Вроде и родной дом, и любимые холмы, и славный народ вокруг, а будто бы льдина невидимо возникла посреди большого двора и не таяла, а, наоборот, напитывалась с каждой зимой бездушной морозной силою. И ширилась полынья отчуждения между Мирко и всеми прочими. Видел это он сам – яснее, чем кто‑либо, догадывалась и мать, да молчала. И только дядя Неупокой как‑то ночью, когда оставались мужчины в поле у костра сторожить скирды, высказал парню все, о чем говорить самому было и странно, и боязно.
Тако же, как и ныне, был зарев‑месяц, но осень уже пришла на порог. Жнивье лежало пустое и колючее, только скирды возвышались аккуратными домиками, чернея на фоне темного неба. Бродили, пофыркивая, расседланные, лошади. Искры вспыхивали и таяли. Дядя бросил рогожи прямо на землю, укрылся свитой и задремал. Мирко сидел, обхватив колени руками, любуясь на игру огня.
– Уходить тебе надо, Мирко. Следующим летом, – услышал он вдруг глухой и сильный, с хрипотцой, дядин голос.
– Куда? – встрепенулся Мирко, хотя мгновенно сообразил, что дяде понятно все. И как стылой осенней водой в лицо плеснули: вот оно, сейчас решится! И тут же оборвалось внутри: решать‑то ведь было нечего! Всего и надо было, чтобы кто‑нибудь первым нарушил запретную черту. И хорошо, что сделал это именно дядя Неупокой.
– А ты нешто не понял, о чем речь? – Голос дяди на миг стал суровее, – Не серчай, – продолжил он мягче, и усы его слегка приподнялись – это должно было означать, что дядя улыбается. – Не будет тебе здесь житья. Уходи, пока худа какого не сделалось.
Мирко всхлипнул. Совсем по‑мальчишески захотелось спрятаться за широкую дядину спину, обхватить его сзади руками и прижаться крепко, как в раннем детстве, когда убегал от сердитой соседской лайки или от ребят постарше, если чинили те обиду мальцу. И еще стало очень жалко себя за так никчемно прошедшие годы.
– Дядя Неупокой, посуди, ну куда я пойду? Если уж дома неладно, то на стороне я и подавно никому не надобен, – ответил Мирко. Он поднялся, расправил плечи и принялся ходить из стороны в сторону.
Дядя меж тем приподнялся на локте, сорвал травинку, принялся неторопливо ее жевать. Пламя костра бросало на его лицо красные отсветы, отчего оно казалось еще суровее, чем обыкновенно. Обликом дядя не походил на мякшу: узколицый, с выпуклыми висками, глаза чуть раскосые, как у степняка, волосы не русые, а темно‑каштановые, нос орлиный, рот очерчен твердо. А прическу он носил как у ругиев: брил голову, оставляя лишь на темени клок волос. И умывался дядя в тазу, а не под струей. Правый незрячий глаз прикрывала темно‑синяя повязка, на которой золотом были вышиты какие‑то чудные буквы. Дядя никогда не объяснял, что они значат. Все эти привычки привез он из‑за Промозглого Камня и менять их не собирался.
– Не казнись раньше срока, – продолжил дядя после паузы. – Не успел ты еще лиха натворить. Даст бог, и не успеешь. – Почему‑то дядя всегда говорил «бог», хотя почитаемых богов, по разумению Мирко, насчитывалось явно поболее одного. – Не след человеку одному быть.
– Да то успеется еще, молодой ведь я, – понял Мирко на свой лад.
– Не‑е, я не о девках красных, – заново усмехнулся в усы дядя, – хотя и о них подумать не грех. Все равно один ты здесь останешься, пусть хоть завтра женишься. Если родная мать с тобой как с гостем, хоть и дорогим, да заезжим. Затоскуешь, будешь бирюком по селу бродить. – Дядя опять замолчал и поглядел внимательно в костер, почесывая правой рукой левое плечо.
«Будешь! – горько подумал про себя парень. – А сейчас что?»
В слух же, бодрясь, сказал:
– Ничего, дядя Неупокой. Глядишь, пройдет несколько времени, и позарастет все быльем, на место встанет, как у людей. Ты вот тоже вернулся.
– Ты на других не больно‑то заглядывайся, у них свои доли‑недоли, – пресек его дядя. – И про меня ты много ли знаешь? Каждый человек, Мирко, не просто так родится. Слово такое есть – «невместно». Это значит, всякому и место, и время есть, где он свое дело делает, живет. А на ином месте – так, бытует.
Дядя за годы странствий многому научился, и говорить красно тоже умел, но вот так мудро и просто, будто живший неподалеку кудесник, сказал впервые.
– Или тебе ведомо, где мне вместно? – с сомнением вопросил Мирко, опять присаживаясь к огню.
– Не смейся, – отвечал дядя и жестко глянул на парня своим черным оком. – Нет, не ведомо, коли спрашиваешь. Я только то знаю, что места ты здесь себе нигде не находишь. И тоска тебя гложет смертная, по глазам вижу. А пока не заела тебя тоска эта, до греха не довела – уходи. А куда – так на то у тебя и родня есть: подумаем, присоветуем.
Дядя снова был прав. Нигде Мирко не чувствовал себя своим, не мог найти того покоя, без которого жизнь обращается в муку. Он любил родной дом, понимая, однако, что по‑настоящему любит только стены, вещи да ласкового кота у печки. Но едва приходилось остаться в доме еще с кем‑нибудь, холодный камень ложился на душу, и не мог Мирко лишний раз слова доброго сказать. Наоборот, вертелись на языке резкие, несправедливые речи, но и их старался не произносить: худое слово злее железа ранит.
То ж было и со сверстниками: Мирко ходил с парнями на охоту, работал вместе со всеми в поле и во дворе, учился владеть топором, рогатиной и луком, ездил в ночное, веселился на лугу. И все бы ничего: были у него добрые приятели, и признавали его, и уважали – да вот не чувствовал он себя своим, хоть и не вздорил ни с кем. И даже когда на гулянье ходил, любовался на пригожих девушек в затейливо вышитых рубашках да поневах – нет чтобы повстречался его взгляд с другим, где бы нашлись и чары тайные, и нехитрое лукавство, и скрытый призыв, – нет, не случилось такого. Видно, понимал он только красу зимнего леса да многоцветие закатного зарева. Не более. И купальскую ночь проспал Мирко на сеновале. Думалось пойти со всеми, да словно удержало что‑то.
И приходили гнетущая тоска и разочарование от такой жизни. Мечталось про неведомые дальние края, где все иначе. Мирко и раньше бы пошел куда глаза глядят, но держало опасение, что с привычным порвешь, а к иному не прилепишься, да еще обязанность перед теми, кто вырастил, научил хоть какому уму‑разуму.
И вот наконец стремление к переменам, словно тоска не умеющей летать птицы, обретало теперь зримое воплощение. Правда, опаска не уходила, и Мирко ухватился за нее, как за траву над обрывом, – авось выдержит!
– Не бывать греху, уй‑батюшка. Не держу я ни на кого злого умысла. Да и не умею я ничего, чтобы уходить: ни ремеслу толком не обучен, ни говорить по‑иноземному. Ратному искусству тоже вот не сподобился.
– Не казнись, тебе говорят! – строго прервал его дядя. – Уж мне поверь, бездельников на своем веку я навидался. Ты – не им чета. Кто на земле работать умеет, тот не пропадет. На Вольных Полях землицы вдоволь, а трудиться‑пачкаться нынче не всякий полянин станет. Города ведь строятся, народ под сильную княжью руку подался. Вот и смекай. А что до дела ратного… – Дядя, вспомнив, видно, что‑то давнее и не шибко веселое, горько покривил губы. – К этому не стремись. Негодное это ремесло.
Кому именно неугодно было воинское умение, которое всегда уважалось даже в мирных Мякищах, Мирко не понял.
– А как себя защитить, если лихой человек подступит, – продолжал дядя Неупокой, грозно сверкнув оком, – этому я тебя быстро выучу, наука не больно‑то хитра. Я, когда таким же был… – И тут он пустился в туманное странствие по воспоминаниям своей сверкающей оружием молодости.
Мирко пытался слушать внимательно, как и полагается, если старший ведет речь, но кроме железного скрежета, жужжания летящей стрелы да богатырского клича в памяти у него ничего от сего повествования не сохранилось.
Улетучились, сгорели единым сполохом все сомнения и переживания, которыми мучился Мирко столько времени. Еще минуту назад казалось, что текло это время очень долго, но сейчас он понял: минуло всего ничего, даже если сравнивать с его возрастом. На душе вдруг стало чисто и пусто, точно на большом озере, где только что исчез лед: лесные берега еще укрыты последним снегом, а седые облака идут молча в суровой вышине, никого не зовя с собой.
Мирко глянул в черно‑лиловое небо ночи. Там было просторно и звездно. Горячими участливыми глазами незнаемых душ смотрели на мир светила с горних полей. И лишь одно‑единственное туманное облачко, задумчиво и медленно направлялось в сторону юга.
«Вот оно, – подумал Мирко. – Да мыслимо ли избрать иной путь? На севере – пустошь; на закат, за Камнем, – и вовсе чужие люди; на восходе – море. А к югу уж немало народу из Мякищей ушло. И лес на юге – Четь Великая, там ведь тоже живут. Выстрою, если что, избу в лесу, один буду жить. Лес добрый, сгинуть не даст».
Дядя тем временем вроде бы закончил свой рассказ о тяжелом ратном труде, и Мирко, поняв, что отныне может говорить просто, не скрываясь, спросил:
– Дядя Неупокой, скажи на милость, почему все люди как люди, а иной – вот я, к примеру, – как не отселе? А ведь из одной деревни.
– Все мы не отселе, – отвечал дядя, укладываясь на спину и глядя в небо. – Видишь ли, Мирко, в каждого народившегося человека вкладывает Бог частицу своего огня, искру малую. Только это она по Божьей мерке невелика, а у людей – для всех разная. А жизнь – как ветер: иной огонек задует, как лучину, и нет его; из другого пожар распалит на весь лес; если костер горит, то либо поддержит, либо заставит прогореть в единый миг да опасть. И коли много соберется таких искр, ровно горящих в одном месте, быть огню добру, а коли одна искра среди пепла – погибнет, истлеет попусту. Вот и тебе не сыскать здесь ни пары, ни даже сопутников. Такие, как я, не в счет, мы свое отжили.
– Разве во мне огня больше? Вот уж не гадал! – удивился Мирко. Уж он‑то считал себя ничем не лучше других – напротив, уродом в своей семье.
– Может, и не больше, – согласился дядя, – только горит он иначе. Я, – продолжил он раздумчиво, – вижу, как ветер этот стал меняться – жизнь то есть, – и неладно мне. Вроде все как и было, но лезет исподволь из мякшинского человека наружу такая погань, про которую раньше и не слыхивали. Она, погань эта, в любом сидит – еще до земного начала в мир пробралась. А сейчас ползет с севера, как марево какое, – словом‑то и не выскажешь! – В голосе дяди послышалась досада, а Мирко словно банник кипятком ошпарил.
– Вот это да! – воскликнул он. – Я уж думал, мне одному померещилось! Веральден‑оленник, правда, зимой говорил что‑то такое про тень на севере, «Ротой» ее называл.
– Видишь, – молвил дядя, – ты и сам уразумел, что к чему. Потому и не живется тебе в Холминках, и маета на сердце, что не коснулось тебя это. – Он пошевелил неопределенно пальцами. – Тебя, да и многих еще, слава богу. Только ты это понял, а они – нет. У нас в Холминках помимо тебя таких, верно, и нет больше – тех, кто понимает. А Веральден не просто чует, как мы с тобой, он знает, да из него лишнего слова не вытянешь. Страшится старик, запрет переступить не смеет. Ну, да все это пока пустые речи – гадать про то, что сокрыто. Речь как раз о тебе: покуда не запутался совсем, не замутило маревом колдовским, – уходи скорее. Не след молодому пропадать. Что проку без разума спорить с тем, с чем и боги не всегда справляются. Найди края, где тебе приветно будет, а далее и сам уяснишь, с чем домой воротиться. И когда, – прибавил он.
Мирко готов был и дальше так ночь напролет все говорить, но дядя Неупокой, видать, счел, что сказано и без того изрядно.
– А теперь спать иди. В сено, вон, заройся. Стожок сена стоял тут же. Дядя нарочно привез его сюда на телеге – греться, если ночь случится холоднее обыкновенного.
– О деле по ночам разговоров не ведут, а нечисть всякую только помяни – сама тут как тут на порог явится. Нам и так забот хватает.
– А ты как же? – спросил на всякий случай Мирко. Спать ему хотелось, пожалуй, не меньше, чем вести беседы.
– Не надейся, всю ночь спать не дам, – «успокоил» его дядя. – Сейчас вот звезды посчитаю, а как надоест, тебя подниму. До света станешь сторожить.
Мирко забрал свою вотолу, рогожу и стал устраиваться на ночлег. Сон пришел скоро, и снилось ему что‑то хорошее, но что именно, Мирко так никогда и не вспомнил после того, как дядя тронул его за плечо. Пора было заступать в дозор.
Переждав самую сильную полуденную жару, Мирко ополоснул лицо водою, скопившейся в углублении гранитного валуна, и двинулся дальше.
Сердце молодое не способно долго печалиться, и Мирко, не забывая внимательно следить за болотом, стал размышлять о том, как это он выйдет к Хойре и увидит, вправду ли столь велика эта река. Как пойдет вниз по течению и будет встречать разных людей, как они станут смотреть на него немного с завистью: дескать, вот ведь, идет себе человек и не страшится неизвестности, живущей вдалеке от дома, и сколько еще у него впереди! А дома так уютно, надежно и так… скучно. А может, он останется в какой‑нибудь приречной деревеньке, чтобы каждый день ходить смотреть на реку. Вид текущей воды – особенно большой воды – всегда нравился Мирко: он и умиротворял, и будил новые, занятные мысли и ощущения. Дома оставалась желто‑песчаная Плава, и на ее невысоких берегах росли белоствольные березы и ивы.
Но Плава была своя, знакомая, и текла она известно куда, в отличие от Хойры, таинственной и великой от самого истока в предгорьях, где, говорят, живут самые древние племена то ли хиитола, то ли еще какого старого народа – сплошь все колдуны да кудесники, – до далекого устья. Собственно, о том, куда впадает Хойра, и впадает ли куда вообще, Мирко имел понятие весьма смутное. А еще можно поселиться в Великой Чети – Да хоть вот здесь же, на болотной островине, – и поразведать, что это за малый народ обитает в самой топи. А можно и вперед пойти, вслед за рекой, до самого Устья. Зачем? Это тоже не было ясно, но ведь непременно отыщется в таком необычайном странствии нечто прекрасное. При этом Мирко хорошо понимал, что сегодня большого выбора у него нет: или найти в Чети селение полешуков – они хоть и не слишком обрадуются пришлому, но собрату‑мякше в зимовке не откажут, да и Мирко не бесполезный для лесного села человек, – или добраться до богатых Вольных Полей, а там уж как судьба положит.
Густая болотная трава пригибалась и вновь топорщилась, словно лоснящаяся звериная шкура, стрекотали кузнецы, галдели стаи водяных птиц, грелись на убывающем летнем солнышке змеи. И другие, не столь явные приметы лесной жизни, кружащейся в последнем танце перед осенью, то и дело попадались на глаза. Вот следы волчьих лап, вот толстый жук деловито ковыляет среди вековечных стволов‑травинок, вот сиганул в сторону лягушонок, уловив сотрясение почвы под человечьими шагами, а вот и кабанье копыто.
Идти‑шагать, шагать‑идти так просто по лесу Мирко мог, казалось, до упаду, и то неизвестно, когда бы еще он упал. Ноги у него работали без устали, будто сами собой, шли себе и шли, ходко, упруго и легко, и ничто, казалось, не могло помешать им в пути: ни осенняя грязь, ни глубокий снег, ни речная галька, ни ковер из опавших листьев.
На болоте стопы, понятно, немного увязали в раскисшей чавкающей почве, их приходилось вызволять с усилием. А временами шел в дело и посох, чтобы прощупать верный путь, только усталость все равно не брала.
Так и двигался мякша от островины до островины, не встретив ни человека, ни зверя. А когда солнце стало краснеть, половина болота, почитай, была пройдена.
Мирко как раз выбрался на самую обширную островину: на ней уместились сразу два высоких холма. На верхушке одного из них подлесок рос не так густо, как внизу, – туда и направился Мирко искать место для ночевки. В ложбинке на южном спуске наверняка должен найтись родничок, а зловредного кусачего комарья – вот чего не любит в чаще даже самый закоренелый лесовик‑хиитола – наверху гораздо меньше. И не сыро будет, если вдруг натянет дождевые тучи.
Родник протекал именно там, где ему и полагалось быть, и место на вершине холма оказалось славное – чистая ровная земля и песок. Но Мирко спустился немного вниз по южной стороне и сразу увидел место для ночлега – возле старой сосны, крепко вросшей в еще более старую, красную землю. У ее корней получилось подобие уютной неглубокой норы: либо песок осыпался, либо лисицы хотели устроить здесь жилище. Ветер сюда задувать не будет, и дождем не намочит, чуть ниже по склону росло много душистой травы. Натаскать хвороста, нарубить дров, нарезать травы для ложа – все это еще успеется, все это рядом, и мякша взялся за устройство места для дорожного очага – самого верного спутника. Стоит немного постараться для священной стихии, и огонь отблагодарит тебя: согреет, приготовит пищу, отпугнет злобного волка и безвидную нечисть. Для костра Мирко выкапывал небольшое углубление в земле, где пламя, защищенное от порывов ветра, должно было гореть долго, жарко, но незаметно для постороннего глаза, если бы вдруг кто‑нибудь вышел к подножию холма и стал высматривать, нет ли кого у вершины.
Почва была сухая и податливая. Корни Мирко нарочно обошел, чтобы не обидеть приютившее его дерево и заодно не мешать самому себе копать. Скоро очаг был готов. И тут, собираясь уже выровнять дно и вынимая последнюю горсть песка, Мирко обнаружил прямо перед собой крупную голубую бусину. Она была сделана из незнакомого, легкого и очень твердого полупрозрачного камня. Или то был не камень? Но не это поразило Мирко – мало ли на земле осталось неведомых камней? Все тот же, только теперь горящий тонким золотом, знак, что украшал ожерелье дивной женщины там, на северном склоне кряжа, был и здесь, на бусине. И Мирко понял, отчего так бунтовала память, когда увидел этот знак на каменном украшении: тот же символ, вспомнил он, был среди букв, вышитых золотом по темно‑синей повязке, прикрывавшей правый дядин глаз. Вернее, то, что осталось там вместо глаза.
«Чудеса!» – подумал Мирко.
Бусина была так совершенно кругла, и так бездонны были ее синие глубины, что глаз нельзя было отвести. А золотой знак сиял будто изнутри – на поверхности рука не ощущала ни малейшей бороздки или бугорка. Мирко вертел бусину и так, и этак, и всякий раз знак тоже поворачивался вместе с ней, сверкая тончайшей сканью. Он приблизил бусину совсем и прикрыл один глаз, как делают, рассматривая драгоценный камень, проверяя, нет ли в нем изъяна, и синева бусины вдруг разрослась, надвинулась и заполнила все вокруг, словно высокая небесная ширь без конца и края раскинулась перед ним. И – вот чудо! – показалось, что по этому небу пробежала тень облака! Да, действительно, внутри маленького шарика проплывали белые толстые облака, завитые, как барашки. А под ними, очень далеко внизу, виделось такое, от чего дух захватывало: Мирко будто бы взлетел высоко‑высоко, как забираются порой только стаи диких гусей, и восторженно созерцал оттуда распахнувшийся во всей красе блистающий мир, который незаметно приблизился и занял собой все вокруг, будто и не в бусину малую глядел Мирко, а сам висел в этом неведомом небе.
Море, перекатывая крепкие мускулы волн, штурмовало острые зубья громовых скал, неприступной стеной охранявших побережье. Кое‑где в тело камня вгрызались узкие змеистые заливы, и там берег постепенно превращался в желтый песчаный пляж. Дальше, взбираясь на низкие, круглые холмы, поднимался суровый лес и тянулся вглубь, сколько можно было разглядеть. И странно было видеть эти могучие ели и сосны сверху, словно превратили их в карликов, как деревья Снежного Поля, – правда, там не росли такие маленькие елочки. И лишь у самого горизонта угадывались синие тени горного хребта, затянутого пасмурной дымкой.
В другую сторону простиралось великое море. Мирко не видел моря никогда, но представлял его по рассказам дяди Неупокоя. Здесь, в бусине, гулял сильный ветер, и вся эта громадная масса воды пребывала в движении, составляя единое и даже, казалось, разумное целое. И словно чей‑то суровый, но не гневный лик вот‑вот готов был показаться из волн наяву.
Прямо внизу одиноко возвышалась голая черная скала, нависающая над бездной. В сравнении с ней остальные гиганты были все равно что кошачий зуб перед клыками древних, давно исчезнувших зверей, каких находили порой в мерзлой земле Снежного Поля. Под скалой вода вскипала белою пеной меж нагромождений каменных глыб, и волны здесь были величиной со средний холм. Холмы один за другим надвигались на берег – и опадали, откатываясь прочь, образуя у подножия водяную яму, где было видно обросшее бородой зеленых водорослей дно.
Но и сама по себе скала еще не была чудом. Чудом был замок из серого камня, гордо взметнувший две свои главные башни, словно бросив вызов неистовым морским ветрам. Не уступая твердостью природным скалам, тяжкие зубчатые стены щерились бойницами на неприветливую даль, блестел непробиваемым щитом булыжник двора, отполированный дождями и временем. Чайки носились над замком, они и были, скорее всего, единственными его обитателями. Все выглядело ужасно старым и давным‑давно покинутым. По стенам ползло какое‑то вьющееся растение, крыши жавшихся вдоль стен построек прохудились, кованые ворота покрыла ржавчина, и вокруг было не видно ни души.
И тем не менее замок еще жил. Это чувствовалось и слышалось, как глухая, непонятная, но властная речь древнего, затерявшегося во мгле веков народа, которую знали только колдуны хиитола. Глубокой осенью выходили они из четской глухомани и собирались на никем не обжитых мякищенских холмах с плоскими вершинами, окруженными валунами. Колдуны разводили по кругу девять костров, потом еще четыре костра – поближе к середине – и один, самый большой, точно в центре. После они долго расхаживали по площадке туда‑сюда, пели и говорили на этом непонятном наречии, сжигали в огне какие‑то травы – и так всю ночь напролет. Поутру все следы ночных костров тщательно убирались, засыпались даже пятна обожженной земли. Колдуны никого не подпускали к себе в это время ближе подножия холма.
Однажды Мирко с приятелем, укрывшись в траве темным вечером, подслушали колдовское пение, но ровным счетом ничего не поняли. Мирко потом стал сниться неясный сон, повторявшийся время от времени, будто он бежит по деревянной лестнице, обвивающей крутую горку. На самом верху горы – стена из такого же камня, как и замок, виденный в волшебной бусине, а над стеной высится башня. Со ступеней лестницы открывался вид на горящие осенним пожаром леса, на пустоши, поросшие диким вереском, на гряду холмов, тянувшуюся на север. Внизу мерцала вода озер, ершился вокруг них тростник. Что это была за местность, не определил даже дядя Неупокой, когда Мирко рассказал ему о сновидении. А приятель Мирко – Руар – подался вскоре из Холминок незнамо куда, собрался тихо и ушел. Купцы, ехавшие с торга, говорили, что видели его на старой дороге, ведущей через холмы к Промозглому Камню.
Итак, замок жил, и был как‑то связан с тем, что происходило в пучине под скалой. Черная громада была изъедена множеством трещин, щелей и пещерок, и в океане под скалой ощущалось присутствие какой‑то неведомой силы, прорывавшейся наружу. Словно в воздухе звучала хрустальная мелодия, выводимая незримой рукой на искусно сработанных гуслях.
Изумленный и очарованный волшебной, невиданной картиной, Мирко не сразу понял, что солнца в том небе, что пряталось в бусине, нет вовсе, хотя свет щедро лился откуда‑то. Понаблюдав еще немного, он сообразил, что сияние исходит там от того же золотого знака. Его не было заметно в небе, но свет его проливался на непонятный, но все‑таки существующий внутри бусины мир.
Сколько просидел так Мирко, вглядываясь внимательно, стараясь различить еще какие‑нибудь подробности, никто не считал. Потом видение подернулось голубоватым туманом, который становился все гуще и гуще. Сначала скрылись далекие горы, за ними утонул в мареве лес, вот уже и замок со скалой погрузились в сплетение токов и волокон, вот и море затянуло, вот пропали островерхие башни, и только облака поплыли среди бескрайней голубизны. Потом растаяли и они, и лишь знак мерцал хитро, переливаясь чеканным золотом.
Пришедши в себя, Мирко испугался, что просидел слишком долго и потерял много времени. Но вот диво! Солнце стояло на том же месте, что и тогда, когда Мирко приблизил бусину к глазам. Поглядев на солнце еще раз с некоторой опаской, – а вдруг еще что учудит? – Мирко спрятал бусину в карман и отправился за травой.
Когда постель была готова, а дрова и хворост запасены в достатке, Мирко решил поискать других диковин, но как бы усердно он ни смотрел под ноги, как ни пересыпал в ямке песок (не весь же холм раскапывать, в самом деле!), ничего примечательного более не обнаруживалось.
«Ну и ладно, – успокоился мякша, – волшебные вещицы и не должны валяться россыпями в одном месте – они являются невзначай и не всякому. А мне повезло – значит, добрый знак».
И Мирко вновь задумался над знаком в бусине.
Что значили эти незнакомые буквы на дядиной повязке? Надо было набраться храбрости да спросить у него. Хотя теперь Мирко сомневался, понимал ли сам дядя, что за слова носит. Небось, как и Мирко, думал, что это особая вышивка‑оберег, принятая в странах по закатную сторону от Камня.
Мирко, как и многие мякши, разумел буквенную грамоту и старательно, под приглядом старика‑кудесника (который был вовсе и не старик, просто отрастил длиннющую с проседью бороду и ходил косматый) царапал на лоскуте бересты черты и резы. Буквицы же на повязке были явно не предназначены для выцарапывания на коре. Плавные, округлые, их, должно быть, краской рисовали, а после уж и на вышивку перенесли и заключили – исхитрились! – в голубую бусину.
«Да, а что же солнце‑то?» – спохватился опять Мирко. Хорошо, конечно, если останется чуток времени, чтобы успеть справить дела, и столь внезапную задержку дневного светила Мирко еще мог объяснить по примеру того, как во сне человек видит, что делает что‑нибудь очень медленно, наяву же оказывается, что спал он совсем мало. Однако, если бы солнышко решило вдруг подольше постоять на небе или вовсе отправиться бродить там, как ни попадя, у Мирко возник бы повод либо думать, что он дорогою тронулся умом (благо что спросить, действительно ли то он видит, что происходит на небе, или бредит, было не у кого), либо испугаться, что он тихо‑мирно свалился в подземную страну, где солнце гостит ночами, и что там делает, никому не ведомо. Может, и вправду стоит на месте, отдыхает, а может, куролесит, как скоморох. Но огромный, цвета расплавленной меди диск уже, как и положено, спустился совсем низко над зубчатой стеной леса.
Мирко любовался природой, отходящей ко сну: затихали птицы, устраиваясь, где кому удобнее: на камнях, кочках и ветвях; спрятались под коряги змеи, и нигде не было видно, как колышется трава в том месте, где пробирается‑крадется лесная живность. Дневные звери уже подыскали себе место для лежки, а ночные еще не выбрались на охоту. Ничто не волновало тоскливую серо‑зеленую поверхность, озаренную прощальными красноватыми лучами.
«И сейчас, как и тысячи лет назад, все точно так же», – думал Мирко. Ведь, верно, и людей‑то еще не было, когда начало зарастать огромное озеро, и, может, не древний еще бог (а боги тогда запросто, не таясь, ходили по юной земле, давая имена всему и верша великие дела) стоял вот на этом холме, где было куда меньше земли и песка и куда больше голого гранита, и смотрел на заходящее солнце.
Возвратившись к роднику, Мирко умылся, спустился вниз – убедиться, не виден ли костер, – и поднялся назад. Предстояла первая (и последняя, как надеялся Мирко) ночь на болоте. И хотя Мшанник принял требу, окончательно успокоиться Мирко не мог. Болото – место особое, здесь всякое может случиться, чему и здешний владыка не указ. Сегодняшняя находка лишний раз подтверждала это.
Но тревоги не было. Единственное, что смутило Мирко еще при первом взгляде на место стоянки, были довольно свежие кабаньи следы на сыроватой от недавних дождей земле. Во‑первых, что забыл кабан под соснами? На болотных островинах к юго‑востоку встречались дубовые рощи, здесь же свинье поживиться было нечем. Во‑вторых, удивительно, что след был один: кабаны в это время обычно ходят семействами. В‑третьих, отпечатков было совсем мало, к тому же не видно было других разрушений, которые оставляет этот крупный, подвижный, любопытный и вечно голодный зверь: ни сломанной ветки, ни затоптанного куста, ни взрытого в поисках съедобных корешков мха.
Но поскольку нигде поблизости кабанов не было слышно, Мирко не стал волноваться понапрасну. В конце концов, где‑нибудь неподалеку могло оказаться излюбленное место для кабаньих купаний – глубокая и грязная лужа, вблизи которой вепрь мог полакомиться мелкими болотными тварями.
Солнце тем временем, вопреки сомнениям мякши, скрывалось за западным краем мира. Красный закат предвещал назавтра погоду без дождя. Мирко подумал, что он удачно вышел к вечеру на этот двуглавый остров. На вершине трава не росла, значит, холодная роса не нарушит уют ночлега. Потянуло едва ощутимым низовым ветерком, который сдувал надоедливых насекомых.
Второй холм, до которого Мирко не успел дойти, был пониже, и вершина его хорошо просматривалась. Ничего замечательного, впрочем, там не наблюдалось.
Когда последний, почти невидимый уже луч погас, и только огненно‑красная полоса осталась над чернеющим вдали лесом, Мирко отужинал и устроился под корнями сосны считать звезды.
К этим занятиям пристрастил его опять‑таки дядя. Настоящим счетом назвать это было нельзя. Ночью дяде обыкновенно не спалось, и он сидел на завалинке, дымя трубкой, которую набивал крошевом из высушенных и измельченных трав. Прочие обитатели Холминок, во всем остальном уважавшие дядю и считавшиеся с его мнением, при виде исходившего из деревяшки дымка или выразительно переглядывались, или поминали праотца‑первопредка. Старики, те и вовсе плевали в сердцах под ноги и выговаривали дяде за дурацкую непотребную привычку. Дяде это наконец надоело, и он, промаявшись без своего зелья день, отводил душу ночами.
Мирко, тогда живший в доме Неупокоя – у мякшей было принято отдавать мальчиков на воспитание в семью к дяде по материнской линии, – летом ночевал на сеновале и присматривал заодно за двором. Случалось, что в курятник по ночам пробиралась лесные звери: хитрая лисица или красавица рысь, и надо было держать ухо востро. Мирко порой долго не засыпал. Ему недоставало обыденного дневного общения, и он восполнял это размышлениями, фантазиями и видениями наяву, играющими занятные представления на фоне дощатой крыши, в узкие щелочки которой заглядывало темно‑синее небо.
И вот однажды дядя подозвал Мирко, велел ему сесть рядом и стал, указывая на ночные светила, объяснять, как ходят они по небосводу и какие приметы кажут, как, следуя за звездой, держать ночью путь, чтобы не заблудиться. А еще рассказывал дядя о звездах диковинные, иногда непонятные, но захватывающие истории. Прежде Мирко думал, как следовало по вере мякшей, что звезда есть душа, вернее, глаза души того, кто не родился еще или уже умер. А по словам дяди получалось, что, оказывается, иной раз боги превращали в звезду великого героя или отважную женщину, иногда просто решали зажечь новую, что тоже было объяснимо: какая же душа народится без соизволения богов? Но случалось, что светила представлялись то рекой в небесах, то каменной россыпью, то костром, то составляли сложную фигуру – силуэт человека или зверя. Выходило, что по верхней стране бродили, как некогда на земле, вместе с богами разные люди, которые жили, сражались, ссорились, мирились, сеяли – в общем, делали все положенное людям.
Позже Мирко слышал подобные истории от Веральдена и других оленных людей, а потом, поведав как‑то одну из них кудеснику, не получил, как ожидал, в ответ отповедь о небрежении к вере отцовой, но напротив, кудесник рассказал еще много других легенд. Хорошо было бы сидеть вот так ночью, чтобы с одной стороны был дядя, а с другой – кудесник, да слушать их обоих. Но, относясь друг к другу с необходимым почтением, они словно избегали встреч. Дело было в том, что дядя, отдавая должное традициям, не почитал мякшинских богов и отказывался приносить им требы. Это – особенно в последнее время – уже перестало удивлять: безбожников стало много, на них кудесник рукой махнул, но дядю он выделял почему‑то среди прочих. В чем таилась суть, Мирко доподлинно не знал, однако догадывался: за Камнем или еще где принял дядя иную веру – это и претило кудеснику. Правда, Мирко ни разу не видывал, как дядя приносит своим богам требы или устраивает празднества.
Полюбовавшись на звезды, Мирко подумал, что дома как раз начинают сеять озимые, вспомнил мать, которая варила к спожинкам пиво и пекла пироги, выбирала, какого барана резать. Вспомнил сестер, ей помогавших. Вспомнил, как дядя учил его обороняться ножом и дубинкой, да и просто голыми руками.
Богиня Ночь летела над ним, распустив по всему небу густые и прекрасные черные волосы, и сквозь ее широкий плащ светили вечные звезды.
Мирко думал, что та вышедшая из камня женщина, пожалуй, не менее красива.
«А если я богиню целовал?! – ожгла его мысль. И тут же стало легко и смешно: – А если и богиню? Небеса, чай, не обвалятся!» И пусть простят ему Отец‑Небо и Мать‑Земля, пусть Ночь не сочтет за обиду, что он сравнил с другой ее красоту. Но почему‑то ему хотелось, чтобы первая целованная им женщина оказалась именно богиней, ничуть не меньше.
Костер догорал, угли краснели изнутри жарко и загадочно, бормотала что‑то в вышине сквозь сон старая сосна. И думалось, что не так все скверно на белом свете, как есть на самом деле. Пускай оказался он (или сам себе казался) чудаком, странным, не от мира сего, но разве мир не полон всяких странностей, стоило лишь выйти за околицу?
Он ждал от этого похода чего угодно: тугих железных тисков, которыми схватит непривычная чужая жизнь, или наоборот, что опадет знакомая обстановка существования, как листья по осени, сорванные внезапным вихрем, а вместо нее не останется ничего, кроме пустоты, какую видел он в выгоревшем заболоченном лесу: изломанные скелеты деревьев, мертвая стоячая вода, подернутая пленкой трухи и золы, черные ямы из‑под выжженного торфа и бесконечный серый ветер, которому не за что зацепиться, которому ничто не противостоит.
Но пока все складывалось и вовсе неожиданно. Единственное, чего Мирко боялся по‑настоящему, и боялся как раз теперь, что все это – и голубая бусина, и женщина из камня, и поцелуй, и даже уж на камне у кромки болота, знак милости Мшанника, – все рассеется, окажется обманом, хитростью, предательством, которым некто неведомый, безымянный заманивает его, затем чтобы… Зачем, Мирко не мог высказать словами, но это было хуже всего, хуже любой мыслимой беды.
– Эй, верхний человек! – донесся с низкого южного холма зычный крик.

Я вышел в поле.
Снежное дыханье
Меня коснулось. Из полночной тьмы
Я вышел в волю
С точной картой знанья:
За снегом есть зеленые холмы.

А за спиною
Жил огонь в камине
И жил хозяин – скряга, но не злой,
Жил чан с водою,
Жил кувшин из глины,
Жил медный таз с березовой золой.

Был пол застелен
Камышом зеленым.
От холода запрятав плечи в шаль,
Всегда при деле,
За посудным звоном
Жила хозяйки дочь – моя печаль.

А дальше где‑то
За крыльцом высоким
Дорог лесных лег зябкий черный след;
А раньше – лето,
Озеро, осока;
А раньше – белый безначальный свет…

Я отвернулся, завернувшись в плед.

III. АНТЕРО

Бывает, когда ожогом укусит руку горячее железо или холодный лед. Боль проходит, а обиды нет – нельзя же дуться на собственную неосторожность. Бывает, кусает рассерженная собака или растревоженная гадюка. Это хуже, потому что надо долго лечиться, и даже есть риск умереть. Но боль опять проходит, а злиться на собаку или змею глупо  – они защищались, не умышляя плохого. Бывает, боль исходит от холодного железа  – от меча врага или предательского ножа, нежданно возникшего из складок одежды, отравленного тем же гадючьим ядом. Это гораздо обиднее и хуже, это даже трагично, ибо опять‑таки можно умереть и, что нехорошо, умереть, разуверясь в людях и потеряв надежду. Но и это нестрашно: если ты не был зол и умел простить, простишь и это. Простится и тебе. И смерть будет скорой. 
Бывает, когда кусает судьба – так, ни за что. Нет в ней ни расплавленного, ни холодного, ни презренного металла, ни ядовитых жал, ни бешеных клыков, ни падений, ни апофеозов. Есть одни только неудачи и маета, за которыми не видать ни зги, словно с завязанными глазами следуешь узким коридором. По сторонам  – глухие стены, позади – слепой безначальный свет, к которому не вернуться. Впереди, в общем‑то, он же, да дело ведь не в нем – в пути к нему. Нельзя полюбить неудачи, нельзя полюбить непреодолимые стены, нельзя любить себя, в них заключенного. Вот тогда и открывается в стене коридора лаз, ведущий в сторону от света – во тьму. А это и есть самое наихудшее, потому что там нельзя даже умереть. 

– Эй, верхний человек! – долетел до Мирко зычный крик. – Кто таков будешь? Пусти к костру погреться!
Мирко аж вздрогнул. Кого еще леший принес? Какой разумный человек станет ночью по болотам шастать? Человек не станет, леший только! Неужто леший сам пожаловал? Но делать было нечего.
– А ты кто таков? – гаркнул в ответ Мирко, не поднимаясь, однако, с места. – Коли с добром – пожалуй, грейся! А коли нет – не пеняй потом!
Послышалось шуршание травы. Человек спускался вниз.
– Ого, суров ты! Не ершись, я зла никому не чиню! – прокричали снизу. Язык был родной, на нем говорили все народы от Вольных Полей до Снежного Поля, от полянинов до оленных людей. Вестимо, каждый народ привносил свое наречие. Этот, снизу, говорил наподобие полешука, но как‑то мягче, растягивая звуки. Хиитола? Опять не совсем похоже. Ладно, посмотрим.
Незнакомец не таился, скоро взбираясь по склону, но и не спотыкался в почти кромешной темноте о корни и сплетения трав. Ветки не трещали под его сапогами – то ли он был лесным жителем, то ли хорошо знал дорогу. Мужчина, по всему, был некрупный – это угадывалось по легкой поступи и отсутствию громкого сопения.
Мирко встал, размял плечи и спину, подошел к костру так, чтобы его лица не было видно, а он сумел бы сразу разглядеть незнакомца.
И вот из темноты появился небольшого роста мужчина. Бородатый, но не заросший, черноволосый, одетый в меховую безрукавку, крашенную синим рубаху, поддеву, темно‑серого цвета штаны и кожаные сапоги. Из оружия у него был только длинный нож на поясе.
– Не обессудь, – молвил ночной гость, и в отблеске костра на миг блеснули его зеленые, под густыми бровями, глаза, высветились победно вздернутый небольшой нос и гладкое румяное лицо. – Вестимо, столько лихих людей развелось, всяк на другого волком смотрит. Ты тут один ночью на болоте, вдруг – я, невесть откуда, невесть кто, – известное дело, боязно! – Так рассудительно продолжая, мужик подошел к огню, погрел руки, хвороста подбросил.
Он не был силачом, но и худосочным его нельзя было назвать. Так, обычный человек. На первый взгляд.
– Неправда твоя, уважаемый, – спокойно ответил Мирко, усаживаясь напротив. – Мне в лесу никогда не боязно.
– И то, – подхватил незнакомец, – честному человеку бояться не за что. – И опять протянул руки к огню
Мирко это немного удивило: ночи, конечно, уже были прохладны, но уж сильно озябнуть еще не давали.
Оба замолчали. У Мирко не было особой охоты беседовать – за день и без того набралось много впечатлений, которые теснились внутри, шумели, сплетались в причудливые образы, и он боялся; что не успеет ухватить их за хвост, и они разлетятся, как стая встревоженных птиц, не оставив наутро и следа.
– Да, ты спрашивал, откуда я, – встрепенулся пришелец. – Там, за болотом, – он махнул рукой в сторону полудня, куда держал путь Мирко, – моя деревня. А кто такой я сам, толком не скажу: мать – из хиитола, отец – полешук, бабка – тоже из полешуков, дед – хиитола. А как давно такая мешанина повелась, только небу известно, – усмехнулся мужик. – Ну, а ты?
– Мякша я. С севера. – Мирко был немногословен.
– Знамо дело, – закивал бородач. – Много таких через Четь проходит. Что вас, мякшей, будто шилом кто? Ты не думай, – извинился он тут же, – я тебя пытать не стану, у каждого свои дела. Я это вообще, наблюдаю. А зовут меня Антеро, – запоздало представился лесовик.
– Меня Мирко кличут. – Мякша зевнул и потянулся. – Так, на Вольные Поля направляюсь, доли искать.
– И то дело, – согласился собеседник.
Он уже стянул с себя заплечный мешок, вытащил оттуда краюху хлеба, берестяной жбанчик с крышкой и принялся за нехитрый ужин.
– А я, спрашиваешь, что ночью на болоте делаю? – Хотя Мирко ни о чем таком не спрашивал. – Дело пытаю или от дела лытаю? Да?
– Да, – отстраненно ответил Мирко, уносясь мыслями к недавно пережитому.
Единственное, что теперь отдаленно интересовало его в неожиданно обретенном знакомце, – это свежий хлеб и жбан. Квас небось или отвар брусничный, не иначе!
– Ага‑а‑а, – кивнул опять Антеро, многозначительно растягивая последний звук. – На, угостись. – Он извлек из мешка еще хлеба и протянул мякше.
Мирко благодарно и осторожно принял хлеб. Теперь у него не осталось сомнений, что ночной гость – не призрак, но человек во плоти, ибо разделил с ним хлеб.
– Есть кружка‑то? – спросил хиитола – эта кровь в нем все же говорила посильнее. Он плеснул Мирко мятного кваса.
– Я на север иду. Счастья пытать, – добавил он просто.
Мирко чуть не подавился. Чудак‑человек! Какое счастье на севере?!
– Нет на севере счастья, – убежденно сказал он. – Зря ты это.
– А ты знаешь, надо полагать, что такое счастье? – вежливо, все так же растягивая гласные, осведомился Антеро.
– Не знаю, – честно признался Мирко. – Только от счастья люди не уходят по доброй воле. А из Мякищей, сам говоришь, косяком идут.
– Уходят, ой как уходят, – грустно изрек чудак‑человек. – От счастья то есть. И ты не знаешь, что такое счастье. И никто не знает. Знают только, что не правы, вот и ищут правоты. А правота – еще не счастье. А мне
знак был, ему и верю. – И он мечтательно улыбнулся про себя.
Мирко внезапно почувствовал несуразность положения: едва встретились, а уж завели какой‑то заумный разговор о счастии. Ночью, среди болота! Нет чтобы, как все разумные люди, посудачить о житье‑бытье, делах, посоветовать друг другу, как лучше пройти по знакомым каждому местам. Но вот что он за знак помянул?
– Скажешь, что это такое я говорю? – угадал его мысли хиитола. – Взрослый, мол, уже человек, семью пора иметь и дом ладный, а не по лесам бегать? Оно так, только не будет ничего этого, покуда сам себя не нашел. А без примет ничего не найдешь, только впустую растратишься.
– За хлеб благодарствуй. – Мирко аккуратно собрал на ладони оставшиеся крошки и отправил в рот. – Антеро, будь милостив, расскажи про знак, коли хочешь. А я тебе про себя да про дорогу на север взамен поведаю. А? – обратился он к гостю. – Все одно, я уж не засну теперь, да и у тебя сна ни в одном глазу.
– Хорошо, послушай, – согласился тот, достал из мешка теплый плащ, запахнулся в него и начал с того, как лет двадцать назад они с дедом, собирая в болотной глуши целебные травы, забрались далеко на северо‑восток от деревни.
– Там, в глуби, болото – не чета этому. Черная топь кругом. Это дед мой только и мог там ходить, – рассказывал хиитола неторопливо. – У него как чутье было на тропы. И вот, вышли мы на острова, где никто не селится и люди куда не заходят. А если и бывают, то лишь за травами целебными, каких нигде более не сыщешь. К нам в деревню однажды мудрый знахарь – полянин из Радослава – заезжал. Уж где он только не был: и в Арголиде, и за Камнем, и к степнякам захаживал, и к людям, которые огню поклоняются. И вот прослышал о четских болотах и к нам явился на те травы поглядеть. Долго их в руках вертел, все головой качал, сказывал, что великая целебная сила в них есть, и просил на острова сводить. Еще говорил, что травы те очень древние, и по всем прочим краям, где когда‑то исстари произрастали, они повывелись, а вот в Чети зачем‑то остались. Снадобье из этих трав, и вправду сказать, дивное: раны излечивает такие, после каких и выжить, кажется, невозможно, а еще и лихорадку, и простуду, и иную хворь одолевает. И от похмелья помогает, – ухмыльнулся рассказчик. – А еще они не только тело – душу бодрят. Знамо дело, иной раз так паскудно бывает, а кинешь щепоть сушеной той травы в кипяток, и такой дух пойдет благостный, что легко вдруг все кажется, будто горы свернуть можешь. Только вот печаль потом является, – он потеребил пальцами бороду, вздохнув, – светлая такая, как не отселе. Так вот, – спохватился Антеро. – Пошел тот лекарь с моим дедом и еще с одним мужиком из тех, что лучше всех топи знали, на острова. А вернулись дед и мужик тот без лекаря. Сказывали, три дня и две ночи он как зачарованный ходил, каждое дерево и травинку чуть не обнюхивал и все просил их рассказывать, от какой хвори то да от чего это растение излечить способно. И даже надумал на себе их проверять.
– Как это «на себе»? – изумился Мирко.
– А вот взял нож да как полоснет себя по руке, аж белый весь стал. Да не просто так, а самый старый, ржавый да грязный нож выбрал, да еще смочил его гадостью какой‑то. Посидел немного и говорит деду, что, дескать, худо ему, пускай они снадобье из тех трав ему готовят, потому желает он испытать, как действует. Ну, дед смекнул, что к чему, да и видит: тому и впрямь вовсе худо. Мигом они все сготовили и подают мудрецу, а он уж и не белый – синий стал, пена на губах. И что думаешь? Через час как новенький оказался, а через два от раны только рубчик остался.
Так они время и проводили. А на третью ночь стали укладываться. Порешили, что сперва мужик наш будет сторожить, после – лекарь, а до света – дед. Мужик свое отстоял, разбудил лекаря. Тот мужчина был ладный, собой пригожий, не старый еще, хоть и седой весь, – да еще бы: полмира обошел, и с ножом управлялся ловко, и в охоте толк знал. Ну вот, подсел он к костру, вытащил свои пожитки ученые – свитки, какую‑то палочку достал хитрую, чтобы писать, значит, – и за работу принялся. А мужик спать устроился.
Деда‑то моего будить не надо было, он сам всегда поднимался, когда хотел. И вот, встал – уж небо на восходе посерело, – а ученого‑то и след простыл! Только свиток пустой остался, и в начале записано что‑то. И знак непонятный нарисован. Дед мой грамоте не разумел, а после хиитола‑колдун в деревне прочел, что, мол, меня не ищите, с теми ухожу, кто издревле тут обитает, а когда вернусь, то неведомо. И деньги все, что при нем были, деду и мужику тому оставляет. А знак такой – колдун сказывал – на камне высечен, что на островах тех есть. Другой старый колдун, который туда добирался, его видел. Наши тогда для порядка еще поискали по лесам, только не нашли ничего и домой воротились.
Антеро поднялся, подбросил хвороста.
– Ты не опасайся. Здесь места чистые, в смысле люда. Да и так… – Он повертел неопределенно пальцами. – Можешь костер открыто жечь, не обманешься.
Он вновь устроился на мешке и продолжил повествование:
– Так вот, пришли мы на те острова. Дед меня сразу на место привел, где знахарь пропал, а там еще их шалаш остался, из прутьев сплетенный. Трава, конечно, сгнила, а остов уцелел, мы его заново травой покрыли – славно вышло. А потом стали травы собирать да сушить. И, веришь ли, нет, такой покой в том месте, так дышится вольно, будто травень‑месяц вечный вокруг, только печаль эта самая не отпускает.
И сам вот сказал: «травень», а вроде как и осень, как звенит что‑то неслышное в воздухе, точно вот‑вот журавли закурлычут. А после пошли мы камень смотреть – он в самой сердцевине тех островов. Как через
лес пройдешь – мы с полудня подбирались, – сразу луг широкий и вид на болото и на другие островины. Трава на лугу рослая, густая, цветы разные, и обычные, и диковинные. А посреди луга камень стоит, серый весь, светлый. И глядя на него, понимаешь, берет, что все там из тех древних времен, когда и боги еще не родились. И все вокруг, кажется, и растет, и цветет, и пахнет, а словно пыль тысячелетняя легла густо‑густо. Даже воздух какой‑то нездешний, и солнце не то. Да, а камень тот велик, в три человечьих роста будет. С трех сторон – валун‑валуном, а с севера стесан ровнехонько, как ножом по маслу прошлись. И высечен – как хиитола‑колдун и говорил деду – знак. А выглядит знак тот…
Антеро вскочил, разровнял землю возле огня, чтобы видно было в темноте, взял ветку и принялся чертить. И увидел Мирко то, что и ожидал уже увидеть: на земле появился тот самый символ, что был и на ожерелье каменной богини, и на дядиной повязке, и в голубой заветной бусине.
– Вот, – рассказчик опять вернулся на место.
И тут мякша протер на всякий случай глаза и опять уставился на клочок ровной сырой земли, где, выводя знак, только что сидел на корточках Антеро. Рядом с рисунком четко отпечатался… Нет, не след человечьего сапога, но кабанье копыто! У Мирко холодный пот выступил на лбу: Отец‑Небо, Ночь‑богиня, защитите, сохраните! Не всякий раз встреча с лешим грозит чем‑то худым, только кто же знает, что у него на уме? До света еще долго!
Но покамест Антеро‑леший (Антеро – так звали в сказках хиитола древнего великана, который почти весь ушел в землю и спал сотни лет) вел себя как нельзя по‑человечески. Мирко еще раз покосился на след копыта, но собеседник, кажется, не заметил его беспокойства, увлеченный своей историей. Зачем только тешит он Мирко враньем этим? Или сам тешится?
– Вот, поглядели мы на знак и дальше пошли, на следующий остров. Там мы с дедом разделились: он направо пошел по берегу, а я налево. И набрел я на грибное место: прямо один за другим грибы встали, и все как на подбор, будто кто их сажал. И трава ровная такая, будто косили. Я было покричал деда, но он далече ушел, и холм нас высокий разделял, да дед на ухо туговат стал под старость. Словом, – продолжал лешак, – принялся я те грибы прямо в котомку складывать, лукошка с собой не было, да так разохотился, что про все забыл. А как разогнулся, поднял голову‑то – смотрю, а из леса мне навстречу человек вышел. Стоит и смотрит на меня, усмехается. Да не простой человек, а небольшого роста, как дите лет десяти от роду, от силы два с половиной локтя в нем было, только вовсе взрослый. Румяный, круглолицый, щекастый, бородка такая, как ругии носят, волосы курчавые, золотистые, глаза голубые. Во что обут – не приметил, трава закрыла. А одет – в рубаху голубую, штаны зеленые да куртку желтую, безрукавку – не по‑нашему, с пуговицами медными. И улыбается, главное дело. А мне‑то не до смеха стало, потому как рядом с мужичком такая зверюга рядом сидела собака – не собака, волк – не волк, только как она пасть разинула‑зевнула, у меня от вида зубов тех душа в пятки ушла!
«Ну, ты ври, да не про все, – подумал Мирко. – Какая у тебя душа, нечистая ты сила! Пень ты корявый, а у пня какая душа!»
– Шерсть черно‑серая, только на морде до лба белая полоса. А ну, думаю, как спустит сейчас, и шелохнуться не успею, не то что нож вытащить. Но смотрю, мужик не сердитый: взял свою зверюгу за ошейник – а она в холке с мужика как раз ростом – и ко мне, только палец к губам поднес, чтобы я не заорал, значит.
А я стою, ни жив ни мертв, жду. И вот, подошел он, пес его меня обнюхал, сел рядом с мужиком, а тот посмотрел на меня хитро снизу вверх, руку в карман, что на поясе висел, запустил и вытаскивает оттуда бусину – голубую такую, круглую, красивую. Из чего ее сделали, я так никогда и не уразумел.
А на бусине золотом ярким тот самый знак горит, что на камне высечен. Переливчато горит, красиво. Положил он эту бусину на ладонь и мне протягивает, и кивает так – возьми, мол! Ну, что поделать? Взял я бусину, в карман сунул, а сам на него смотрю и не понимаю ничего. А мужичок опять улыбнулся и рукой махнул – ступай, дескать, отсюда, да не оборачивайся.
Ну, поворотился я, а мужик кивает и рукой делает: так, то есть, так! Я и пошел вниз к берегу, да побыстрее. Вдруг, думаю, это и не человек вовсе, а оборотень какой, только у края поляны не сдержался, обернулся. Смотрю, они все так на месте и стоят – и мужик, и пес его. Мужик еще раз рукой махнул и крикнул что‑то. Только язык‑то чудной, непонятный, на нем только хиитола‑колдуны молвить умеют, да и то – один мне сам сказывал – уже не все понимают, что говорят. Твердят как заклинание, да и все. А всего того языка уж никто не ведает.
Так вот, крикнул он это напутственно, по‑доброму – и пропал, как не было. Я уж не стал судьбу пытать, пошел скоро дальше по берегу, пока с дедом не встретился. Рассказал я деду все – уж он на меня глядел‑удивлялся. Вид‑то у меня, должно быть, знатный был: мокрый, глаза выпучены, весь встрепанный. Думал, смеяться станет. Но дед выслушал только и говорит, что и вправду, живет такой народ на болоте, давно уж живет. Ни с кем они не якшаются и мало кто их видел, а уж чтобы рядом оказаться, как мне привелось, такого и не упомнит никто.
Мужик тот, что вместе с дедом и знахарем на острова тогда хаживал, еще раз потом туда отправился, так чуть стрелу в лоб не получил, когда погнаться решил за таким человечком. Хорошо, что ума хватило остановиться.
«И мы на рожон не полезем» – так дед сказал. Те люди неспроста скрытно живут, знать, не хотят никого до себя допускать. Ну и не надо, нам‑то что, худо ли? Пусть живут, как желают. Травы собирать не мешают, и на диковину тутошнюю – камень – смотри сколько влезет. Чего еще?
Обошли мы еще два острова, ничего особенного больше не нашли, только что на одном озерцо было – прозрачное все, черное, по берегам кувшинки. А на другом бережку пристань дощатая и лодочка‑плоскодонка. Дед порешил, что это тех людей добро и земля их здесь. И ушли мы оттуда, чтобы им не досаждать.
– А ты после еще на этих островах бывал? – спросил Мирко, с удовольствием и облегчением заметив по звездам, что ночь перевалила за середину. Леший казался вполне приличным, хм‑м, человеком, но след кабаний никуда не исчезал.
– Нет, не довелось, – вздохнул лесовик‑Антеро. – Но чудеса‑то после начались. Бусина та не простой оказалась.
Тут только Мирко осенило: увлеченный рассказом о маленьком народе, он упустил как‑то из вида голубую бусину, что заполучил его новый знакомый на островах среди топи. Вот оно как выходит! Интересно, сколько ж таких бусин по миру ходит, коли едва нашел, обрадовался, а у первого же встречного подобная в кармане! Или же леший ее потерял, а Мирко отыскал невзначай?
Сомнения его вскоре разрешились. Антеро самозабвенно продолжал, хоть и вел речь по‑прежнему неторопливо, как и все хиитола.
– Да, не простой! Я, как на стоянку воротились, долго ее в руках вертел, рассматривал. И вот, глядь, а в бусине, хоть своим глазам не верь: облака плывут, и вроде земли какие‑то видны – будто ты птице небесной уподобился, высоко‑высоко взлетел и паришь, сверху все озираешь. И что увидел – и тогда, и потом, сколько ни глядел, – все одно: холмы. Много холмов: высоких, низких, круглых, продолговатых, с лысыми макушками и лесом – всяких. Лес все больше сосновый. Меж холмов реки текут, петляют. Одна довольно большая, и вся будто желтоватая – верно, от песка и глины. Потом еще пашни рассмотрел, пажити, деревеньки. На севере еще одна река большая блеснула, а дальше, на севере, леса уж обрываются: деревьям холодно, пустоши травяные начинаются.
Потом – годы уже прошли, взрослым парнем стал – людей мне бусина показала. Добрый народ, по правде живут. Зимой мне бусина зиму казала, летом – лето. И понял я, что путь мне туда лежит, в те края, и жить мне там. Бусина не всегда, правда, картину кажет, но за эти полтора десятка годов я много чего уразумел. И что больше всего не по нраву мне: катится с полуночи муть какая‑то поганая и житья не дает, как червь дерево изнутри подтачивает – незаметно, едва, а потом и нет дерева, труха одна.
– Так это ж наши Мякищи! – не вытерпев, выпалил Мирко.
– А, – улыбнулся чему‑то своему Антеро. – Понял, уразумел‑таки. Вот и решил я, что судьба мне быть там. Пусть смури этой мне и не одолеть, но там буду, где мне место, – а это и значит счастье, по‑моему. А ты говоришь: «Какое там счастье?»
Всего, что я в бусине перевидал, сейчас недосуг пересказывать, долгонько получится. Но я каждое виденье помню: ночью разбуди – до мелочи распишу. И стал я людей мимохожих расспрашивать, где такая страна. Они и опознали Мякищи. Начал я туда собираться, готовиться–не легко ведь уйти из родных мест. Это ты небось и сам понял.
– Я год, почитай, собирался‑маялся, – откликнулся мякша.
«Надо ж, леший, а будто его и впрямь тоска гложет!»
– Ага, – опять протянул хиитола любимое присловье, – а я – три года. И раньше бы ушел, да ждал, пока дед отойдет. Его не проводив, не мог уйти. Знаешь ли, я не болтун, не смотри, что про все так запросто сказываю. Ты – человек мимолетный, вряд ли когда еще свидимся, а дома‑то все иначе! Так вот, рассказал я все ж кой‑кому про бусину, и кто бы в нее ни глядел, ничего увидеть не мог, кроме разве теней смутных. Иные посмеивались надо мной, чудаком звали. А вот дед, тот увидел, да только ему и вовсе странное место показалось, никто о таком не слыхал даже. Будто большущее озеро, старое да мелкое, зарастает уже. И лежит оно в песчаных берегах, холмами встающих, а вокруг, сколь око объять способно, всюду хлябь морская. Ты вот море видел? – обратился он к Мирко.
– Я не… – начал было тот и осекся.
«А в бусине что было?» – словно откуда‑то извне прозвучал внятный голос, чистый, точно литой колокол.
– Ясно, не видел, – на свой лад понял Антеро. – И я нет, и дед не видел, а тут на старости сподобился. А посреди озера – две высоченные скалы, корявые все такие, ветром изъеденные, точно два столба. Меж ними – пролив широкий. И все виделось деду, как солнце – красное, точно у нас в листопаде‑месяце, – в море садится, как раз промеж тех столбов. Красота, говорил, несказанная! А небо какое было над тем озером! Здесь такого точно не увидишь, не придумаешь.
– Солнце, говоришь, дед твой видел там? – промолвил Мирко, позабыв про осторожность. Сам‑то он солнца в бусине не нашел, светил знак!
– Да, солнце. – И леший уставился на Мирко, удивленный внезапным вниманием именно к появлению в бусинных небесах солнца. – Ну вот, здесь и сказочке конец. Умер дед по весне. Собрался я в путь – вот, иду. Только бусина запропала куда‑то, два месяца не могу найти. Где только ни искал! Но ничего не поделать, – рассудил Антеро, – она свое дело сделала, цель мне указала. Может, кому еще послужит? – Он сладко зевнул, глядя на небо. – Ну что, почивать будем? До света уж недолго, но и отдохнуть не во вред – завтра нашагаемся.
– А сам ты солнце в бусине видел? – Мирко смотрел прямо в глаза Антеро. – Или что другое там сияло? – И он перевел взгляд туда, где в костровом отблеске лежал вычерченный на земле знак, казавшийся Двигающимся, играющим изгибами от пляски теней
– Ты почем знаешь? – глухо, после тяжелой паузы вопросил тот, перехватив взгляд Мирко.
– Я эту бусину нашел, когда яму для костра копал. – И Мирко повел свою речь, поведав ошеломленному собеседнику все, что он чувствовал и чем жил, все, что случилось и за последний год, и за последние три дня, и о старом Веральдене, о скверном северном мареве, о дяде Неупокое, о себе, о тайном знаке и колдунах‑хиитола, о своем походе и о каменной богине. Об одном лишь смолчал: о том, что его, Мирко, поцелуй остался на ее губах.
– Бусину, вот, на, возьми. Твоя она. – Мирко встал и прямо над горящим костром протянул ладонь, на которой лежала загадочная голубая капля.
Но Антеро внезапно спрятал руки за спину, будто боялся, что они сами сделают то, что неугодно его душе.
– Вот оно как вышло‑то, – глядя куда‑то в сторону, выговорил он. – Нет, не возьму я ее теперь. Коли от меня ушла – твоя она. Да, – продолжал он с трудом, как об ушедшей к лучшему другу любимой жене. – Значит, мне она путь указала и деду, теперь твой черед. Я уже знаю свое место на белом свете, дед, должно быть, в ином мире свое увидел, а тебе еще искать надо. Я десять лет все выспрашивал, гадал, где такая земля. А ты разве хочешь взглянуть и бросить? Нет уж, коли сама судьба тебе в руки ниточку дала, ее и держись. И береги, не рви не подумав.
Он встал и окинул взглядом восход:
– Пора, однако. – И потянулся за мешком. Мирко молча слушал его, катая бусину в ладони.
– Постой, – молвил он и прихватил Антеро за руку чуть выше локтя.
Хиитола попытался выдернуть руку, но понял, что если сделает это, тотчас окажется лежащим лицом вниз.
– Пусти, – сказал лесовик покорно. – Никуда не денусь. Что надобно?
Мирко нехотя отпустил, но Антеро ясно понимал, что дернись он в сторону, конец будет тот же – парень, видно, был мастак подраться. Знал бы Мирко, сколь незаслуженно высоко ставил его умения хиитола!
– Не много, – хмуро ответил мякша.
Он почуял непонятную недоговоренность, неправильность в том, как если бы они вот так бестолково разошлись.
– Погоди, не уходи. Во‑первых, я тебе дорогу скажу до Мякищей. Леса впереди дикие, дней десять шагать придется, спросить не у кого будет. И еще, посмотри‑ка, чей это след вон там, рядом со знаком, что ты давеча чертил? Вечор его тут не было.
Мирко отвел глаза. Ему вовсе не хотелось выяснять все до конца. Ну, пускай леший, и что? Один хлеб ели, квас пили, и бусину он отдал, и худа не сотворил. Все так, но Мирко не верил. Не верил в бескорыстие судьбы и, как видавший виды пес, ждал удара с любой стороны и в любое мгновение, даже когда гладят по шерсти.
Антеро, и без того невысокий, сгорбился еще сильнее и побелел.
– Увидел, догадался, – прошептал он.
И, словно отрешась от чего‑то, повернулся без боязни к Мирко лицом. В глазах его плыла смертная тоска.
– Догадался, значит, – повторил Антеро.
– Догадался, – кивнул Мирко. На сердце было смутно.
– Что ж, смотри.
Антеро с пасмурным видом опустился на траву, стащил зачем‑то сапог и протянул Мирко.
– На подошву‑то погляди, – безрадостно молвил он. И вдруг так и покатился со смеху.
Ошарашенный Мирко повернул сапог подошвой и сам сел, выронив обувку и кашляя от хохота.
На подошве с помощью нарочно устроенных маленьких выступов и тонкого прочного ремешка, незаметного в темноте, был приторочен тонкий срез настоящего кабаньего копыта! Так вот почему столь неторопливо и чинно передвигался Антеро. Но как же ловко выучился он ходить, что Мирко и не приметил ничего! Правду сказать, ночь была темная, а ноги Антеро укрывал. Да и разве не должен был леший, и в сапогах будучи, оставлять звериный след? Но до чего же хитер! Так провести, так разыграть! А еще, говорят, от хиитола и улыбки не дождешься, что кровь у них рыбья!
Наконец Мирко, еще икая после нежданной потехи, нашел в себе силы спросить:
– На что ж тебе копыта понадобились, чудило?! Отсмеялся и Антеро.
– Это меня дед обучил. Хитрость такая, чтобы по следам не отыскали. Ежели копыта еще и о свинью потереть, то не всякая собака допытается, кто прошел. Не хотел я, чтобы дома догадались, куда я направился. А ты думал – леший! Ага?!
Они опять зашлись от хохота.
– Нешто есть кому за тобой гнаться? На полночь‑то? – удивился Мирко, отсмеявшись.
Антеро стал серьезен и буркнул только:
– Есть. Было, то бишь, – всем видом своим давая понять, что говорить о сем не желает.
– Ну и славно, – с облегчением выдохнул мякша. – Теперь поедим давай, да я тебе про дорогу сказывать стану.
Край солнца уже показался над лесом, когда они обменялись наставлениями о дальнейшем пути. Мирко не знал, какую именно деревню видел в бусине Антеро, но показал, как коротко выйти к берегу Плавы – той самой реки с водой песчаного цвета. А хиитола указал ему ближайшие деревни и дорогу к Хойре.
– Дай мне еще разок в бусину посмотреть, – попросил Антеро напоследок, когда они стояли под старой сосной на розовом утреннем солнце.
– Смотри, конечно. – Мирко отдал бусину.
Хиитола поднес ее к правому глазу, левый прищурил, смешно сморщил лицо и разглядывал, иногда поворачивая слегка игрушку.
– Да, все правильно, – радостно и просто сказал он, возвращая бусину обратно в ладонь Мирко. – И знак так же светит – играет. Хорошо! Ну что, прощаться станем?
– Пора, – согласился мякша, но тут вспомнил еще об одном. – Хотя постой, еще безделица есть. – И он показал Антеро другой кабаний след, найденный вчера под вечер.
– Это тоже твой? – обратился он к хиитола.
Тот присел, затем прилег, чуть не принюхался, рассматривая след, а потом поднялся, удивленно разводя руками. Его волнение передалось невольно и Мирко.
– Ну что?
– Ничего не пойму, – пожал плечами Антеро. – Не мой это след, но и не кабан его оставил. А чей – не пойму! – Он досадливо почесал затылок.
– Да, дела, – протянул Мирко. – Ну, не беда, – тронул он растерянного лесовика за плечо, – что нам с того? Сегодня ж и забудем. До свидания, Антеро. Не поминай лихом. Доброго пути тебе.
– И тебе скатертью дорога, Мирко, – отозвался хиитола. – Надеюсь, свидимся еще.
И, помедлив мгновение, он повернулся и пошел по тропе, ведущей на север. Внизу, у кромки болота, он обернулся и махнул рукой. Мирко сделал то же в ответ, и, не задерживаясь более, поспешил по противоположному склону. Птичий народ поднял гвалт и щебет, не умолкающий ни на минуту. Теплый южный ветер гулял по широкому долу, морща мелкой рябью синие лужицы, где отражались кудлатые пушистые облака, идущие теперь к северу, туда, где мерил тропу своими хитрыми, с секретом, сапогами Антеро.

В предутреннем тяжелом сне,
Плывущем черными волнами,
В краю над круглыми холмами
Кружится ворон в вышине,
Чертя смоляными крылами
Тот круг, что уготован мне.

В пустынной неродной стране
Давно остывшими следами,
Тревожа пылью и годами
Укрытый запах, при луне
Крадусь неслышными шагами,
И ветер шерсть топорщит мне.

Ворота в рухнувшей стене
Давным‑давно раскрылись сами.
Оскалясь острыми зубцами –
Не то к беде, не то к войне, –
Обломки камня, как резцами,
Сжимают горло тишине.

Вхожу. Здесь тягостней вдвойне,
Чем рыскать дикими лесами.
Великий город дышит снами,
И, как на океанском дне,
Пришелец, я под небесами
Бреду в подзвездной глубине.

И тень моя по белизне
Колонн и плит скользит. Пластами
Известки, краски, письменами,
Построенными по струне,
Она проходит временами,
Что город сей хранит в казне.

Забыв о стае и родне,
Как акробат, над пропастями
Танцую шаткими мостами,
Как пляшет тень на полотне.
За тенью волчьими прыжками –
Вослед. И с ней наедине

Я в город, что сгорал в огне
Стократ, не дивными садами
Проник, но рвами и валами,
Что встретят всякого извне.
«Входите узкими вратами»:
Для волка – узкими вдвойне.

Не золотом в голубизне,
Но под седыми небесами
Иерусалим руин очами
Всечасно – сторожем в окне –
Следит меня и жжет речами.
Но нас не слышат. Мы одне.

О всем скажу на Судном дне.
На тех, кто гнал меня веками,
Ощерясь волчьими клыками,
Я двинусь далее. Зане
Мне прежний знак двумя крылами
Рисует ворон в вышине.

IV. ДИКАЯ ОХОТА

Жизнь редко трубит сбор, но уж если такое случилось – бросай все, принимай меры. И спасайся, ибо жизнь не зовет, но предупреждает. Не воспримешь – настигнут и затопчут. 
Кто? Никто не знает, ибо того, кто встретил тех охотников или всадников, никто более не видел. И никто не ответит, да всадники ли это? 
Право, разве это важно? Когда настигает быстрая погоня, кажется, легче думать, что это не черное ничто катится по пятам, не странные твари в чешуе и со щупальцами, мохнатыми лапами и фасеточными зенками, но некто в человечьем обличий. 
Он должен быть непременно черным, на громадном черном скакуне, из‑под копыт которого сыплются огненные искры, сжигающие черным пламенем все, куда упадут. Только лицо всадника невообразимо, а имя – неназываемо, ибо его нет. Нет ни имени, ни коня, ни всадника, ни ужасного лика. Нет ни зверя, ни дракона, ни черного ветра, но есть царство их, и оно вечно и непобедимо. Поэтому – беги! Беги, пока можешь, и не смей упасть! Где‑то за горизонтом есть спасительный дальний берег, а иногда – очень редко – он является, как мираж, у самого края земли или на кромке изменчивых вод. Он, конечно, недостижим и необитаем, но там – спасение. Беги! 

И снова потянулись болотные версты, прерываемые маленькими низкими островами. Впечатление от встречи с Антеро прошло, и опять вставало перед глазами лицо богини. Казалось, чуть‑чуть – и дрогнут черты. Но нет, не ожили.
Черточки, черточки, черточки… Черты, чары уже родного, уже – страшно подумать, но так! – уже почти любимого лица. Интересно, насколько она старше его? В какие прабабки годится?..
Еще думал Мирко о том кабаньем следе, который даже выросший рядом с болотом Антеро не смог распознать. Приглядевшись, они действительно убедились, что ложный след, что таскал на сапогах хиитола, оказался гораздо меньше и отличался по форме.
Но и кабаньим отпечаток этот быть не мог – и Мирко, и Антеро хорошо знали, каков след кабана и что ему сопутствует. Значит, не кабан, и тем более не сохатый или олень. И не Антеро.
Еще один человек, носящий кабаньи копыта? Вряд ли. Лесовик сказывал, что искусство хождения в таких сапогах известно в Чети давно, но используют его по крайней надобности. И еще Антеро утверждал, что всегда отличит след, оставленный ложным копытом, от настоящего. Этот след был настоящий! Так вот и выходит: настоящий, с копытами, да не зверь. Кто таков? Он, леший. Вот кто гулял по острову очень незадолго до их прихода. Может, даже спал в той же ложбинке.
Сейчас Мирко как‑то очень спокойно думал об этом. Вал удивительных событий и совпадений накрыл его с головой, и он не заметил, как почти моментально, будто рыба, освоился в новом потоке, ловя тонкими плавниками капризы течений. И коренной обитатель этой непонятной прежде стихии – леший – уже не казался чудом. Тем не менее встречаться с этим обитателем вовсе не хотелось. В середине дня, после небольшого отдыха, Мирко принес Мшаннику еще одну требу – ломоть домашнего хлеба, которым щедро поделился на прощание Антеро. Однако на сей раз болотный хозяин промолчал.
Разумеется, как и всякий уважающий себя мякша, он знал, как поступить, чтобы не попасть под чары лешака: переодеть обувь не на ту ногу, перестегнуть одежу, шапку вывернуть, поплевать, поругаться и всякую иную дурость учинить. Мирко был убежден, что это глупость, но коли она была проверена и необходима, надо ей следовать. И он, и друзья его делали так и, заблудившись, казалось, безнадежно, выходили из самой густой чащобы. И ночевали они в лесу, и избегали лесного пожара, и много еще полезного это приносило. Но то был все же свой, мякшинский, холминский леший, с которым замирялись селяне не один век и жили, почитай, бок о бок. А что взбредет в голову здешнему, со здоровенным кабаньим копытом? Оставалось надеяться на Мшанника, который всюду был один – от Снежного Поля до Вольных Полей, потому как все воды земли соединены, хоть и невидимо. Значит, и все болота тоже. Болото – живое болото, а не мертвая гарь – всегда, несмотря на кажущуюся унылость, было дружелюбнее леса, хотя раззяв могло наказать беспощадно.
Мшанник не дружил с лешим, который любил напакостить по мелочи, покуражиться, напугать. В лесу он был не хозяином, а жителем. Мшанник и на болоте главенствовал и был строг. Леший мог уронить на голову тяжеленный сук, расставить ягодные кусты так, чтобы завести в непролазное урочище вроде заросшего оврага, из какого не всякий опытный лесник выберется. Леший мог подставить под ноги жесткий корень или прикрыть травой глубокую ямину, мог заставить двигаться грибы и даже деревья, кидаться шишками, сыпать в глаза труху.
Мшанник всегда честно выставлял знаки: здесь – опасно, здесь – ступай, и мог укрыть того, кто знает болото, получше густых зарослей. Он щедро отдавал ягоду и птицу, сберегал на островинах удивительные Цветы и травы, взамен прося одного: уважения. И уж он‑то не позволил бы лешему долго безобразничать. Да на болоте леший и не мог оказаться перед носом у человека внезапно и обойти запросто не смог бы: место ровное, открытое, видно далеко, не спрячешься за стеной деревьев и не пойдешь куда угодно – даже леший не минует топи.
Размышляя так и этак, насвистывая всякие песни и сочиняя на ходу разную чепуху, мякша приближался к южному краю болота. Все было славно, но в одно неуловимое мгновение что‑то переменилось, и Мирко почуял это, как чует малейшее изменение собака, даже будучи крепко спящей. Казалось, сам воздух стал другим – более прозрачным, что ли, а вернее – призрачным. Очертания стали отчетливее, предметнее, вещественнее, краски – насыщеннее, а звуки смолкли! В одночасье, хотя солнцу еще далеко было до заката, сошел на нет птичий гомон, и даже букашки, жуки и кузнецы как провалились куда‑то. Мало того, пропал неизменный комариный звон! И ветер, и без того слабый, улегся. На равнину опустилась тишь.
«Уж не гроза ли надвигается?» – подумал Мирко.
Но нет, небеса оставались чисты. Приближение грозы заметно, даже когда она скрыта за горизонтом, по невнятной, почти неотличимой перемене цвета неба и веса воздуха.
Теперь приближалось иное. Повеяло ледяным мертвенным сквозняком. Ни с севера, ни с юга – повеяло ниоткуда. Стало зябко и тревожно, тоскливо невыносимо, словно поднялись тяжкие веки и чей‑то взгляд пригнул, склонил любую непокорную волю. Мирко, не понимая, что такое творится с ним и вокруг, оглянулся и, не найдя ничего, в надежде поднял глаза к солнцу. Оно одно сияло, как прежде, и никакой холод не мог нарушить его золотой сверкающей правды. Мирко почувствовал, что он не одинок, но доброе светило было высоко, а осознание неизвестной опасности, чего‑то враждебного было совсем близко.
И вот серебряно‑чистый, но зловещий и торжествующий голос рога пронзил простор. Тут же из недальнего уже леса раздался ответ: в последнем, безнадежном и слабом в сравнении с нездешней мощью рога, но упрямом несогласии возражал неведомому протяжный тоскливый вой.
Мирко мгновенно понял, что здесь, на открытом месте и в одиночку, он не сможет противостать страшной силе прорвавшего незримую границу другого мира. И ни солнце, ни Мшанник, ни какая иная стихия не защитят его, поелику способны лишь блюсти устоявшийся порядок, но не противодействовать. Союза теперь надо было искать с такой же, как и он сам, тварью из плоти и крови. И жестокий, беспощадный и злобный враг – серый, ненасытно прожорливый клыкастый зверь ныне звал тех, кто еще имел волю, к себе, ибо чуял то же: остаться одному – значит сгинуть.
Мирко со всех ног бросился к лесу. Единственное, чем выручил Мшанник, так это постелил ровненько забывшему осторожность мякше верную тропу.
Как по мановению, из ничего, из пустоты вдруг явилась погоня, и какая! Целая стая – а иное слово было бы неподходящим – всадников на огромных и быстроногих разномастных лошадях стремительно летела по болоту. Плащи развевались от дикого бега, тускло блестела серебряная упряжь, сверкали ослепительно шлемы и отдаленно слышалось бряцание брони. Лица наездников были закрыты забралами или наглазниками и оттого неразличимы. У кого в руках были сабли, у кого мечи для конного боя. Но самое неимоверное заключалось в том, что стремились они прямиком по топи, где и обычный пеший не то что не пройдет – не проползет даже. А тут боевые кони несли воинов в тяжелых доспехах. Разве призраки способны на такое, но эти не были призраками! Только холодная сталь может звенеть, храпят только живые кони, только человечье дыхание заставит петь огромный рог. Но они не были и людьми! Мертвая злоба и нелюдская тоска стлались перед ними в такой же безудержной безумной гонке.
Мирко бежал, как вряд ли когда‑нибудь бегал прежде и вряд ли когда еще пустится бежать после. Но медленно, мучительно медленно лилась под ноги плотная уже полоса болотной тропы. Все чувства обострились настолько, что Мирко различал и запоминал каждую веточку, выбоинку, травинку или камень, попадавшиеся на пути. Хорошо хоть, он догадался сбросить тяжелые сапоги, и теперь босые пятки звонко шлепали по тугой земле.
А всадники приближались! Оглядываясь время от времени, Мирко видел, что впереди всех был высокий седобородый воин в синей войлочной шапке с широкими брылами, надежно закрывавшей в непогодь от дождя и снега лицо и затылок. Как ветрило хлопал порой его просторный темно‑синий плащ с серебряной фибулой, искусно, должно быть, сделанной, а прямой длинный меч указывал прямо на левую лопатку бегущего человека – Мирко ощущал это, пусть наездник и был пока вовсе не рядом. Лицо вожака скрывала железная маска, но даже сквозь узкие ее прорези можно было увидеть: одна глазница пуста и незряча.
Из груди у Мирко вырывалось хриплое дыхание, ноги подгибались, но продолжали работать в бешеном ритме, сердце прыгало, чуть не переворачиваясь вверх тормашками.
«А вдруг они колдуны, да чары какие напустят? – мелькнула мысль. – Тогда конец».
Он еще мог бы зайцем отпрыгнуть в сторону, увернуться от одного‑двух ловцов и даже метнуть нож или попытаться сдернуть преследователя с седла – дядя Неупокой учил такому, – но против колдовства был бессилен. Да и какой земной колдун смог бы воспротивиться пришлецам из неведомого мира, кому и погибельные трясины нипочем.
Расстояние, разделявшее беглеца и погоню, все ж было довольно велико, хоть и таяло, как лед в кипятке. Мирко знал, что может успеть добежать до края болота прежде, чем его настигнут. А там… Что такое спасительное было там, он не ведал, но чувствовал его присутствие. Или это просто грезилось? Но молодое тело, пренебрегая сомнениями, боролось за жизнь до последнего.
«Отец‑Небо, Земля‑Мать, и ты, помогите, коли в силах!» – взмолился он, обращаясь помимо родных мякшинских богов еще и к той, которую почитал теперь за богиню.
И дышать сразу стало легче, ноги стали упругими, и Мирко, весь обратившись в бег, припустил не хуже гончей собаки.
В ответ раздался яростный глас рога. И вновь из ничего, среди белого дня, из прозрачного предосеннего воздуха возникли черно‑серые тени огромных псов с глазами, тлеющими красными угольями, а впереди, по сторонам от вожака, пластались над вереском и травой в невиданном доселе беге два диковинных зверя, похожих и на собаку, и на кота. Больше все же на кота, но на какого! Эти хищники были втрое крупнее рыси, ловкие, пятнистые, с жуткими клыками в оскаленной пасти и длинными, острыми когтями. Их круглые уши были прижаты, хвосты, словно рули, не давали сбиться с верного направления. Было понятно, что такие кошки умеют и настигать, и убивать. Морды зверей, туго обтянутые кожей, не выражали ничего, но зрачки тлели тем же злобным красноватым огнем. От этих было не уйти, и только близкий уже берег оставлял малую толику надежды.
Новый протяжный, тоскливый вой полетел в пространство, и навстречу Мирко из прибрежных кустов боярышника выступил могучий зверь. Темно‑серая густая шерсть, серебристая у шеи, на холке грозно встопорщилась, хвост был опущен, и только кончик его нервно подрагивал. Волк, стоявший левым боком, повернул в сторону трясины широкую лобастую голову с длинной узкой мордой, сверкнул острыми огнями глаз, разинул черную пасть с крупными белыми клыками – и вновь скорбный вой прокатился над равниной. В нем были и звериная злоба, и ненависть к племени охотников, и угроза, исходящая от сильного и уверенного в себе самца. В нем слышались вызов судьбе и тоска по далекой волчьей родине – круглым, заросшим кустарником холмам и густому тростнику речной долины, по белым камням обвалившейся пещеры на склоне, где волчица устроила логово. Тоска по холодной звездной ночи, когда звенит под сильными лапами заиндевевшая трава, и единственный полновластный хозяин пустоши – он, Великий Волк, стоящий на страже между мирами живых и мертвых.
Так говорили мякшинские легенды о родине волков, что была некогда на северо‑западе от Промозглого Камня, в холмистых пустошах. Была, но вот пришел в мир человек и принес с собой зубы из железа, прочнее и губительнее самых больших клыков, и появилась свистящая смерть, настигающая издали на бегу. Затем легкий плуг распахал склоны, а тяжелый колесный – речные долины, потом из белого камня сложили изгородь, за которой поселился человек и его собаки, конечно, не такие сообразительные, как волки, но беззаветно преданные хозяевам.
Только сейчас Мирко было не до древних легенд. Ему пришлось выбирать: или свирепый серый враг впереди, или дикая охота за спиною. И он выбрал: вперед!
На одном дыхании пролетел он последние полсотни саженей, а волк и головы не повернул, пропустив запыхавшегося человека мимо. Жилистое тело хищника подрагивало от возбуждения, широкие передние лапы крепко уперлись в землю, задние напряглись для возможного страшного прыжка, крепкая грудь ровно вздымалась. Он был готов к бою и не желал отступать. Мирко понял, что волк защищал свой участок леса, где был хозяином, где неподалеку его дом, волчица и маленькие щенки. Он не терпел псов и не мог допустить их в глубь чащи, спасительная стена которой была рядом – достаточно пересечь неширокую опушку, а там уж мякша сумел бы убежать. Для всадника на полном скаку густой ельник непреодолим, а от собак – Мирко это знал, он сумел бы отбиться.
Но неизвестные пятнистые звери могли оказаться большей опасностью, чем сами охотники. И еще Мирко понял, что не сможет оставить волка одного, этого нельзя делать ни в коем случае – это равносильно предательству. Волк мог запросто опрокинуть его, уставшего от бега, перегрызть глотку и скрыться в лесу гораздо раньше, чем кони достигли бы кромки болота. И зверю не надо было бояться преследования, ведь охота шла за человеком, а не за ним. Но волк сохранил совершенно бесполезную для него человечью жизнь, подставив под мечи свою.
Дальше Мирко уже не раздумывал, да это было и невозможно, ибо конные подошли совсем близко. Мирко не слыл за первого стрелка у себя дома, но здесь добыча была, почитай, рядом. Одного он не делал никогда прежде – не стрелял в человека. Вернее, стрелял, конечно: дядя Неупокой, закрывшись щитом, велел Мирко бить в него настоящими калеными стрелами, а потом и вовсе отбрасывал щит и показывал свое искусство, отражая стрелы широким клинком. Но тогда все было не всерьез – не мог же Мирко, сколь ни подзадоривал его дядя, стрелять на убой в родного человека.
И сейчас, в последний миг Мирко дрогнул. Стрела пошла не в грудь бородатого меченосца в синей шапке, а в одного из его огромных котов. Кот, знакомый с подобным оружием, попытался уклониться, но стремительность бега стеснила его свободу, и стрела, как в масло, вошла прямо в горло зверю. Хищник сделал еще один прыжок, но жизнь уже покинула тело, и оно, кувырнувшись, покатилось в траву, мелькнув только бестолково раскинутыми лапами.
Другой кот успел выскочить к небольшому подъему, который делала тропа, и тут нос к носу столкнулся с серым. Волк, хитро вставший за кустом, не был виден с болота, и его появление было неожиданным. Ловкий зверь, грациозно изогнувшись, остановился, повернулся к волку и выгнул спину. Усы его встопорщились, он раскрыл пасть и издал глухое ворчание. Глаза горели яростью, но умный кот понял: исполнять приказ хозяина именно сейчас не стоит. Добыча оказалась явно не та, что ожидалась. Человек, которого надо было всего лишь остановить, повалить наземь и не давать двигаться, дожидаясь хозяина, – гепард был охотником, но отнюдь не людоедом, – стоял дальше. А сейчас перед ним появился другой господин – хозяин здешних мест. Гепард знал, что не проиграет волку в схватке, но он знал также, что не имеет права ее начинать. И еще знал, что не выиграет. Однако ослушаться приказа того, что в синей шапке, тоже было невозможно. Такого противоречия гепард разрешить не мог и оставался там, где и был, поднимая и опуская усы, то щеря, то прикрывая клыки, и утробно рычал.
Зато разум человека был ясен. Мирко был ободрен первым удачным выстрелом, а еще тем, что погоня оказалась не колдовским видением, перед которым справедливое оружие бессильно. Здесь были хоть и не люди, но стрел они боялись.
А руки сами привычно делали свое дело, и вторая стрела уже лежала на натянутой тетиве. Предводитель был облачен в длинную, до колен, кольчугу, а грудь его прикрывала кожаная перевязь с нашитыми пластинами. У него не было щита!
Мирко, разумеется, не мог равняться ни со степняками, бившими с огромной силой на полном скаку сквозь мелкое колечко, ни с оленными людьми, ловко достававшими выстрелом высоко летящих диких гусей, у него даже не хватило времени снарядить тетивой могучий сложный лук, но и простой, охотничий, на таком расстоянии был для воина, шедшего с открытой грудью, верной смертью.
Стрела, пущенная за семьдесят саженей, с легкостью пробила и кожу, и кольчужную броню, глубоко войдя в тело. По всему, воин должен был опрокинуться навзничь, и конь продолжал бы бег, уже волоча мертвеца. Куда там! Одноглазый бородач только мечом провел, срубив торчавшее из груди древко, и продолжил скачку!
К счастью, перепугаться Мирко не успел. Правая рука выхватила из тула третью стрелу, приладила на дугу лука, натянула и отпустила тетиву – и, как ни жаль было красивого вороного жеребца, стрела пронзила конскую шею и задела жилу, потому что кровь брызнула струей. Животное упало, взлетела пыль, брызги, наездник перелетел через голову скакуна, распластался на миг в воздухе, не выпустив, к слову, меч и пропал. Как не бывало!
У Мирко холодный пот выступил: колдун‑таки! Да еще какой! Чтобы вот так, при свете дня исчезнуть, растаять быстрее тумана! Но тотчас же испуг сменился ликованием: он сразил колдуна! Пусть убив коня, но сразил! Воодушевившись, Мирко уже без страха взирал на спешивших за вожаком остальных загонщиков – их осталось тринадцать. И еще псы.
Кот, увидев, что хозяин покинул его, растерялся вовсе и улегся на землю, метая в волка злые взгляды. Лежал он недвижно, только хвостом выделывал замысловатые фигуры. Было ясно, что без хозяина зверь нападать не станет. Не стал спешить и волк. Он тоже понял, на что способен в драке его противник, и хотя челюсти, да и вообще телесная сила, у кота были поменьше, чем у волка, но он имел преимущество в проворстве, когтях и ударе сильной лапы. Волк дожидался собак.
Мирко предоставил зверю ближний бой, а сам‑то не собирался ждать, пока ретивые всадники подлетят столь близко, что не успеешь и стрелу извлечь. Уже заметно было, что у одного был шлем колоколом, у другого – округлый, как у дяди, у иного с забралом, у иного с наносником и выкружками для глаз. Кольчуги, дощатые брони, поножи, налокотники, зерцала, мечи – Дух захватило бы при подобном зрелище в другое время. Раньше никогда не доводилось видеть сразу столько богато вооруженных людей. Дядя в своих доспехах, отражающий стрелы, был грозен, но он всю жизнь воевал пешим. Охотники, летящие над болотом, были красивы, как на картинке, да только затеяли они охоту на человека, а тот вовсе не хотел быть пойман.
И Мирко, не мешкая, без заминки, будто занимался этим всю жизнь, уже не задумываясь, что бьет в людей, стрелял. Первый же выстрел пробил правую ключицу воину в иноземном шлеме с бармицей и наглазниками. На лице его были заметны только длинные рыжие усы. Всадник вздрогнул, броня окрасилась кровью, меч выпал – воин, отпустив узду, схватился здоровой рукой за рану. Умный конь мягко умерил бег, свернул в сторону и канул без следа вместе с седоком. И это было последнее колдовское мановение.
Третий, с пробитой лицом, пал, как самый обыкновенный смертный, завалившись в осоку, и конь его помчался вслед за товарищами, но уже один.
Мирко успел сразить еще одного – рыцаря в диковинной броне из цельных пластин, прежде чем остальные десятеро, выстроив полукруг, ринулись на него единым фронтом. Мякша уже не знал, в кого целить – смерть шла со всех сторон. Еще в двоих‑троих он бы успел выстрелить, но остальные непременно достигли бы своего.
Волк сцепился с псами, и один из них отползал уже в сторону подыхать, лапа его была перекушена напрочь и кровь поливала траву на поляне. Рычание, хрип, визг, клацанье зубов и жалобный скулеж сопровождали этот бой – неласково хозяин встречал незваных гостей. И волк оказывался сильнее всей своры. Один. Мирко такая удача не улыбалась.
Но бежать к лесу было поздно, и он выпустил пятую стрелу, метя в огромного наездника с длинными светлыми волосами, на груди которого красовалось зерцало с чеканкой в виде сказочного зверя. Стрела раздробила ему колено. Но одновременно, взмахнув руками, ткнулся носом в конскую гриву другой всадник, на правом крыле атаки.
Мирко верил в волшебство и могущество богов, но из войлочного шлема убитого торчала стрела, которая не могла прилететь из ниоткуда. Кто‑то пришел ему, Мирко, на помощь со стороны леса. И кто бы это ни был, сейчас Мирко назвал бы его, не задумываясь, родным братом.
Оглядываться, однако, было некогда, и еще два выстрела – один Мирко и второй откуда‑то сзади и слева – выбили из седла еще двоих, вырвавшихся по центру: русобородого рыцаря в байдане и ерихонке и молодого, смуглого и черноволосого воина в дощатом доспехе, с изогнутым широким клинком и в необычном шишковатом шлеме вороненой стали с золотой насечкой. Оба пали, если не мертвы, то тяжело ранены.
Далее стрелять сделалось невозможно – погоня выскочила на берег болота. Конные разделились: трое кинулись на Мирко, остальные устремились к лесу, за неизвестным помощником. Мякша отбросил лук подальше, чтобы не затоптали, и выхватил длинный, в локоть, нож – подарок дяди, привезенный из‑за Камня.
Одному пешему сражаться против троих витязей на конях невозможно, но что оставалось делать? К счастью, никто из всадников не имел в руках пики или копья – таранный конный удар, известный в землях огнепоклонников, о котором рассказывал дядя, им был незнаком. Увидев, что один из наездников – сухощавый, с открытым бледным лицом, с длинными светлыми прядями, в западном шлеме – отклонился немного вправо от сотоварищей, Мирко резко прыгнул ему навстречу под левую руку. Пока конный заносил палаш для удара с неудобной стороны, Мирко, всю жизнь проведший рядом с лошадьми, ухватился за стремя и мгновенно оказался за спиной воина. Сильно дернул за кусок клетчатой шерстяной материи, который рыцарь зачем‑то повязал на шею, и полоснул ему ножом по горлу.
Всадник тяжело осел и завалился на сторону. Левой рукой Мирко скинул тело и перехватил поводья.
Высокий белый жеребец почуял уверенную руку и покорился Мирко. Тот поднял коня на дыбы и развернулся, уходя от кривого меча, уже занесенного голубоглазым черноволосым воином, похожим на белогорца. Мирко успел зайти ему за спину, и помчался от преследователей уже верхом по берегу болота.
Тут он увидел своего нежданного заступника: перебегая от ствола к стволу, ловко прятался от троих конных белобрысый, в чистой вышитой рубахе хиитола. В руках у него был короткий меч, который, впрочем, помогал мало. Жизнь парня висела на волоске. Ясно было, что через минуту ему придет конец.
Худо было и у Мирко. Оставшиеся целыми‑невредимыми воины в легких доспехах, знакомые с самыми хитрыми приемами конного боя и скачки, быстро настигали мякшу. Обернувшись, Мирко увидел в руке степняка легкую кривую саблю и вспомнил слова дяди: «Скорее от змеи увернешься, чем от этой кривой гадины». Мирко глянул вниз, на бешеную гонку копыт, и с ужасом понял, что кони его преследователей не касаются земли! Вот почему не страшна им была болотная топь! На пядь, на полпяди, но над землей, шурша и чиркая по траве, неслась погоня, в то время как конь под Мирко скакал резво, но по земле, ступая так же твердо, как все обычные кони.
Заметив впереди нагромождение валунов, непроходимое для лошади, Мирко сумел еще раз развернуться, дать круг и вновь уйти от клинка – сабля степняка рассекла воздух над самым ухом – и бросился обратно. Вот уже вновь близко тот самый скат в болото. Хиитола еще держался, но, видно, из последних сил. А Мирко уже слышал за спиной дыхание и готовился, повернувшись еще раз, метнуть в степняка нож, а там – будь что будет. Сабля пугала его больше.
Спасения не было, оставалось уповать на чудо.
И чудо случилось. Пропела тетива, потом еще раз и еще. Три глухих удара о землю означали, что лучник не промахнулся. Мирко оглянулся. Степняка сзади не было, только с жалобным ржанием склонялся к земле его черный низкорослый конек. Горец остановился, озираясь в замешательстве. Двое лежали между деревьями, а третий, преследовавший белобрысого парня, бросил это занятие и позорно удирал вглубь леса – только валежник трещал под копытами его коня. Но оставался горец, который запросто мог расправиться и с Мирко, и с его союзником.
И тут произошло еще одно чудо. Не успел воин прийти в себя, как из кустов метнулось в длинном прыжке мощное серое тело, лапы ударили всаднику ровно посредине спины, и тот очутился на земле. Железные челюсти сомкнулись на шее, хрустнули позвонки – все было кончено.
Над поляной внезапно стало оглушительно тихо. Волк, изрядно потрепанный и покусанный псами, но победивший, высоко задрал окровавленную морду, и торжествующий, древний, как серо‑зеленая трава, как известняковые холмы и белые камни, вой прозвучал над болотом. Это была песнь волчьей победы – победы над врагами, главным из которых было неумолимое время, теснившее его все дальше в лесную глушь. Но сегодня времени пришлось отступить: древний хозяин мира отстоял свои права.
Потом уставший зверь спокойно подошел к лужице дождевой воды и принялся шумно лакать, только длинный красный язык мелькал. Напившись, волк тяжело вздохнул и неторопливой, размеренной рысцой ушел в лес, даже взглядом не удостоив людей, бывших совсем рядом.
Мирко удивляло, что он и сам не испытывал ни возбуждения, ни волнения, ни дрожи в коленях, никаких особенных чувств и переживаний – все было как обычно. А меж тем он убил и ранил пятерых людей да еще двоих нелюдей – он один, ни разу прежде не убивавший.
Белый конь смирно стоял под ним, помахивая длинным шелковистым хвостом. Когда жеребец потянулся было к приглянувшемуся кусточку, мякша, опамятовавшись, дернул поводья и направился к деревьям. Там, собирая обломки искусно сделанного лука, разбитого ударом копыта, сидел и горевал его нечаянный соратник – хиитола‑лесовик.
– Спасибо, добрый человек, – приветствовал он незнакомца, спрыгнув с коня. – Если б не ты, лежать бы мне, как вот этим. – Он указал на распростертые тела воинов.
Парень встал и оглядел Мирко. Был он ростом немного выше мякши, широкоплечий, белобрысый, весь какой‑то мягкий, даже чуть полноватый, а большие васильковые глаза смотрели удрученно – видно, лук достался ему недешево. Пожав смущенно плечами, парень пробурчал что‑то вроде: «Да ладно, бывает».
– Про лук не горюй, – утешил его Мирко. – Вон сколько коней добрых гуляет. На торг сведешь, продашь – и лук будет, а то и меч, да еще краше твоего.
– Меч что. – Тот махнул рукой, однако немного посветлел лицом после такого ободрения. – Мечом я и владеть‑то не умею толком. Так, для баловства, да вот, в дорогу. От разбойных людей, – добавил он, посмотрев выразительно в сторону убитых.
– И верно, – поддержал его Мирко. – Что меч против лука? Вон тебе пример лежит.
Оба засмеялись.
– Тебя звать как? Отколе будешь?
– Хиитола я, деревня моя тут, за лесом. Сааримяки зовется.
Мирко аж присвистнул: Антеро был родом из той же деревни. Уж не от этого ли парня хоронился вчерашний гость, надев кабанью лапу?
– А зовут меня Ахти, – закончил тот.
– А я мякша, меня Мирко звать, – представился Мирко.
Глаза Ахти зажглись любопытством.
– Мякша? С севера?
– С севера, отколь же еще? – усмехнулся Мирко. – Давай, Ахти, сперва коней соберем, а после еще поговорим?
– Верно молвишь, – кивнул белой головой хиитола, и они пошли собирать коней, которые уже разбрелись по опушке.
Когда лошади были пойманы – их оказалось девять – и надежно привязаны к деревьям, Ахти сказал:
– Тела‑то надо бы того, погрести. Да? – Он, видно, привык говорить на своем языке, поэтому произносил слова не совсем правильно, и речь его звучала странновато.
– Похоронить. Да, надо, – согласился Мирко. – Там, на болоте, еще один должен быть, живой – я в колено ему попал. В седле он не удержался, а вот помер навряд ли.
Они отправились по тропе обратно на болото, высматривая тело, но тщетно. Только на одном «лужку» – пятне зеленой ряски – еще не совсем затянулось синее, под цвет отражавшегося в нем неба, разводье.
– Вот они где, – с мягким акцентом вымолвил Ахти. – И он, и конь его. И как они по такому болоту скакали? Здесь же, как это, ползком не пройдешь, если напрямик!
– Здесь колдовство, Ахти. Я посмотрел, когда те двое за мной гнались: у них кони земли не касаются, если всадник в седле и живой. А как упал или же сразили его – все колдовство пропадает.
– Да?! – поразился хиитола. – А я ведь со страху и не приметил. Они как пошли на меня втроем, так не до того стало – схорониться бы только! Значит, мы колдунов умертвили? А говорят, их обычная стрела не берет и меч не сечет.
– Те, что постреляны да порублены – не колдуны. По отдельности то есть: человек и конь. А вот двое были точно чародеями: я в него стрелу, а он – раз, обрубил древко мечом и дальше скакать. Стал я в коня стрелять. Конь пал, и седок исчез, как растаял.
– Скверно, – согласился хиитола. – Значит, колдовство. Пожалуй, не стоит их в землю зарывать. Да и лопаты нет.
– И у меня нет. Только не в болоте же топить? Люди все ж. Тут, верно, огнем надо. Огонь все очистит, даже такую скверну.
Они стащили тела на берег, что было нелегко. Убитые были мужчины рослые, крепкие, а невиданный дощатый доспех весил без малого пуда два. Мирко сам едва не увяз, вытаскивая его на тропу.
– Куда вот только оружие девать? – спросил он сам себя.
– Схоронить надобно, – ответил Ахти, пыхтевший от натуги, волоча здоровенного русобородого, обликом полянина. – Не будет нам помощи от колдовского меча. Там, чуть подале в лес, я дупло приметил. В него и опустим.
– Ладно. Только вот этот клинок я себе оставлю. Как‑никак в честной схватке добыт. – И Мирко указал на палаш, которым едва не зарубил его желтоволосый рыцарь.
Мякша взял меч и почувствовал, как по руке разлилось приятное тепло. Черен так удобно лежал в ладони, словно Мирко отродясь ходил с ним. Холодное железо, неподвластное чарам, хранило в себе частичку души того, кто его выковал и закалил. И был то добрый мастер, не ведавший, не гадавший, в чьей руке окажется сделанное им оружие. Да и что знал Мирко об этом воине? Может, и не всегда носился он по лесам да болотам в дикой охоте с седобородым чародеем во главе, а славным был парнем, сбившимся почему‑то с пути. А ведь тоже был человек. Мирко глянул в мертвые светло‑голубые глаза. Ничего нельзя было там прочесть – смерть уже поставила на его челе свою печать.
И Мирко, и Ахти видывали прежде мертвецов, посему не испытывали ни боязни, ни брезгливости. Они внимательно осмотрели стрелы, пущенные из чащи неизвестным, кто спас им жизнь и канул бесследно. Парни не поняли даже, откуда он стрелял, поиски же следов ни к чему ни привели.
– Смотри‑ка! – воскликнул Мирко восхищенно, с трудом выдергивая стрелу из шеи степняка.
Стрела с железным граненым наконечником была немного короче обычной и сделана из незнакомого светлого, твердого и легкого дерева. Видно, стрелявший человек был невысок ростом, но сколь тугим был тогда его лук! И как велико мастерство, если сумел он без промаха сразить двух защищенных броней воинов, заслоненных к тому ж деревьями и ветвями. И сама стрела была изготовлена так ладно, что знавшие в этом толк Мирко и Ахти не могли найти в ней ни единого изъяна. Ушко стрелы было сделано из голубоватого вещества: камень – не камень, стекло – не стекло. Да это ведь то же самое, из чего изготовлена волшебная бусина, понял Мирко.
Так вот кто спас их из леса! Малый человек! Все сходится: стрельца никто не приметил, следов нет, стрела маленькая, и главное – голубой камень.
– Гляди‑ко! – Ахти указал как раз на ушко, так приковавшее взгляд мякши. – Камень голубой. Из него одна знакомая вещица была сделана.
– Что за вещица? – Мирко старался скрыть волнение, да получилось плохо.
– Да небольшая такая вещица, – невозмутимо продолжал Ахти, поглаживая ушко и любуясь красивым камнем. – Пустяк – бусина. Ею один мужчина из нашей деревни владел. Сказывал, малый человек дал.
– И куда ж он подевался? Мужчина этот? – задал Мирко свой вопрос, понимая, что тут же получит вопрос встречный.
– Ушел из деревни. Совсем. Недавно.
Ахти, продолжая так и этак вертеть стрелу, посмотрел Мирко прямо в глаза.
– Тебе он не повстречался ли?
Смотрел хиитола своими круглыми, безмятежно‑васильковыми глазами совершенно открыто и, казалось, наивно. Врать Мирко не любил, но не мог сейчас понять: а стоит ли говорить правду? Антеро надел кабанье копыто – значит, скрывался. Ахти спрашивал про Антеро – значит, шел по его следам. Антеро говорил про бусину и Мякищи. Но кто его знает, а вдруг на совести у него что‑то недоброе оттуда, из Сааримяки?
Мирко тут же припомнилось, как ловко разыграл его Антеро – а если он не всю правду сказал? Только ведь и Ахти мог идти по следу отнюдь не с добрыми намерениями! С другой стороны, Ахти бился с ним рядом, хотя мог и в лесу схорониться и дождаться без опаски, чем дело кончится. Однако в бою и волк заодно с ними был – что ж теперь, брататься с серым?
– Повстречался, – ответил он. – Только давай сперва дело довершим. – Он кивнул на мертвых.
– Хорошо, – невозмутимо согласился парень. – Еще стрелы собрать надобно.
Они натаскали из леса валежника, собрали свои стрелы, уложили тела, смыв прежде кровь.
– А с этими что будем делать? – Ахти опять вопросительно посмотрел на Мирко, разглядывая короткую стрелу с голубым ушком.
– Поделим, – после некоторого раздумья решительно сказал мякша, взявшись за топор. Для огня нужны были дрова.
– Как поделим? Три надвое не делится.
– Знаю. – Мирко положил одно тонкое сосновое бревно, подобранное в лесу, на другое, потолще, и принялся за работу. – Одну я возьму, вторую – ты, а третью Антеро отдашь, коли догонишь.
Ахти тоже принялся за рубку.
– Значит, встретился ты с ним. А где?
– Я вот что тебе, Ахти, скажу, – начал Мирко, не прекращая работу. – Антеро – он человек не простой, и не хотел, чтоб его кто‑то догонял, хоть, может, и сомневался. А потому – ты уж не взыщи – ничего путного я тебе не скажу, покуда сам не поведаешь, на что тебе Антеро сдался.
– Хорошо, – согласился Ахти. – Дело нехитрое. Если ты решил, будто я худое против Антеро замыслил, то ошибся. Прост Антеро, нет ли – до того мне дела мало. Он умен, как и дед его был, и отец, и вообще все в их роду. Играет со своей бусиной, и пусть его. Только коли уходить решил, уйди по‑людски, простившись. А коли на время – погулять, так и скажи толком.
– Сказать‑то кому он должен был? – хмыкнул Мирко. – Не тебе ли?
– Мне… – усмехнулся Ахти. – Я так, приятель.
– А не тебе, так что ж ты за ним поплелся? Говори уж, не таись. Я человек мимохожий, мне проку в ваших делах нет. Впрочем, не хочешь – не рассказывай. И я промолчу.
– Дело вот в чем, – с прежним спокойствием продолжил Ахти. – Мне, понятно, Антеро ничем не обязан. Да и никому не обязан. Только девушка одна хорошая день назад из‑за него чуть в колодце не утопилась. Так‑то. Умен Антеро, а такого предвидеть не смог. – И Ахти с силой всадил топор в неподатливое сырое дерево.
Мирко присвистнул. Такой поворот событий был для него непонятен. Эта часть жизни была для него пока за дверью, которая не спешила открываться.
– Ну, коли так… – Мирко распрямился, погладил себя по затылку. Он всегда так делал, если сомневался в правильности своих поступков. – А тебе она кто?
Дрова были порублены, и Ахти, поправив налобную ленточку, проговорил внятно и раздельно:
– Мне она – сестра. Двуродная.
– А, вот оно что, – протянул Мирко. – Тогда…
Но снова что‑то заставило его усомниться в окончательном решении рассказать белобрысому все как есть.
– Двуродная, говоришь? Ой ли? А если не так? Несмотря на небольшой жизненный опыт, Мирко знал: от ревности человек на любую ложь и гадость способен, а в последнее время – тем более.
– Если, если, – пробурчал Ахти. – Ладно, давай так: сперва этих захороним, как требуется, а потом я тебе всю историю сказывать стану. Ты, я вижу, тоже умен. Не хуже Антеро.
– Давай, – согласился Мирко. – На том спасибо, что умным назвал.
Ахти помолчал мгновение и добавил:
– Не стоит ссориться. Тут и вправду не все так просто, как мне видится. А ты ловок воевать, хоть и лесовик! Как ты этого желтого‑то свалил! Если б не ты, они вшестером меня изловили бы, как куропатку.
– И ты благодарствуй. Квиты мы. Ежли б не ты, у меня тоже так складно не вышло б. – И они поклонились друг другу.
Солнце уже отмерило половину пути меж полуднем и закатом, когда почти прозрачные языки погребального костра задрожали в прогретом звенящем воздухе. Огонь быстро съедал плоть павших, поднявшийся ветер плотно прижимал к земле черный маслянистый дым, и с ветром улетучивались последние сомнения в том, что убитые были обычными людьми, преображенными силой неведомого колдовства.
– Одно жаль, – вздохнул Ахти. – На этих луговинах при болоте добрый выпас был. А теперь ни одна животина здешнюю траву есть не станет.
– Вестимо, не станет, – подтвердил Мирко. – Пепел надо будет хорошенько собрать, пока его ветер не развеял. А то, кто знает, может, все ж они не совсем люди.
– Конечно, – кивнул Ахти, возвращая в самый жар выкатившийся, пышущий красными угольями сук. – Только вот горшка доброго у меня не найдется.
– И у меня, – развел руками Мирко.
– Делать нечего, придется в жбан березовый уложить. Только его прежде опорожнить надо. Ахти сбегал к лошадям, где оставил свои пожитки, и принес вместительный жбан из бересты, наполненный хлебным квасом.
– Ну, на двоих – это нам не задача! – засмеялся мякша. – Квас‑то мать делала?
– Нет. – Ахти вдруг нахмурился. – Не мать. Хилка делала.
– Та самая? – участливо поинтересовался Мирко.
– Да, та самая.
– Ладно. А то, что жбан березовый – это даже и неплохо. Береза – дерево светлое. Глядишь, и очистит скверну. – Мякша замолчал. – Если есть тут какая скверна, – добавил он тихо, когда Ахти отошел в сторону.
Уж очень не вязалась одиннадцатиглавая смерть, что сотворили он, Ахти, малый человек и серый хозяин леса с этим желтым прозрачным солнечным светом, ярко‑синим небом, темной хвойной зеленью, ветровыми волнами бледных болотных трав, красными ягодами боярышника и свежим шумом леса. Мирко было как‑то даже жалко их – ведь славные были воины, а иные и вовсе красавцы собой – вот хоть белогорца взять. И этот, желтоволосый: лицо‑то – словно у сказителя. Может, и впрямь песнотворцем был? Плохо это – людей губить, сколь бы пропащими они ни были. Правду говорил дядя Неупокой: не его, не Мирко эта работа. И зачем этот рыцарь на шею отрез шерстяной намотал?
Огонь – самый прожорливый зверь на свете – тем временем завершил трапезу. Только зола, черный жирный пепел да горсти пережженных костей – вот и все, что осталось от тех, что недавно пребывали во плоти.
Мирко и Ахти собрали кости, пепел положили в уже пустой жбан и закрыли туго крышку. Потом выкопали неглубокую продольную яму, с северо‑запада на юго‑восток, в нее опустили берестяной сосуд – последний в этой земной жизни приют для воинских душ, а всю сбрую железную да оружие покидали в дупло – железный лязг странно отдавался в пустом стволе.
Внутренне Мирко уже был готов к тому, что, как только упадет на могилу последняя горсть земли, тотчас свершится некое знамение – нечто невиданное и необычайное. Но нет, никакой перемены в окружающем пространстве не произошло, даже птицы свой галдеж не прекратили. Куда там! Две сороки, облюбовав одну и ту же ветку на невысокой рябине, подняли такую неподобающую случаю трескотню, что Ахти не вытерпел и запустил в них палкой, чтобы убирались подальше.
На месте захоронения путники насыпали небольшую горку из камней: вдруг окажешься здесь, да не один, а – не приведи судьба, конечно, – с матерью, сестрой или женой кого‑нибудь из убитых, тогда сможешь хоть указать им скорбную примету.
– Ну, вот и все, – сказал Мирко. – Больше вряд мы сможем для них что‑то сделать. Добрые были воины. Теперь помыться бы как следует – негоже после таких дел разговоры о родне затевать.
Хиитола призадумался:
– Знаю одно место. Здесь неподалеку озерцо есть. Мы, деревенские, часто в нем купаемся. Там даже банька на берегу стоит. Старая, правда. Ее уж давно забросили.
– Что так? Пар плохой?
– Да нет. От деревни далековато, ну и… В общем, не шибко хорошее место, – помявшись, отвечал Ахти.
– С чего бы? – поинтересовался Мирко, пока они отмывали с рук костровую гарь, укладывали вещи да готовили лошадей.
– Видишь ли, – начал хиитола, когда копыта коней уже глухо ступали по мягкой опавшей хвое, – старики сказывают, жил раньше в нашей деревне колдун. Сильно он баню уважал. По его настоянию баньку ту и поставили, и сам он немало поработал. А как выстроили, повадился он туда ходить. И другие мужики тоже были не прочь, конечно, уж больно вода в том озере мягкая и приятная. Только колдун чуть не каждый день там парился.
– А банник как? Добрый? – спросил Мирко со знанием дела.
– Да, банник добрый попался. Да о нем не забывали. Видать, не худо ему жилось у колдуна. Только раз явились поутру мужики на озеро – зашли туда по случаю, на охоту отправились, – и видят: баня не топится, дверь – настежь, а сам колдун в траве на берегу лежит, голый весь, и не двигается.
– Помер?
– Нет, – усмехнулся Ахти. – Живой был, только без чувств. Ну, мужики его водой облили, ноги‑руки растерли – ожил. А как в себя пришел, поведал, что, как обычно, истопил баню под вечер, попарился, вышел в воду окунуться‑охладиться. А ночь лунная была, ясная, светло – что днем. Выходит он, значит, на берег и видит: навстречу ему из воды руки поднялись, потом волосы длинные, лицо показалось. Русалка, одним словом! Он так и обмер – время‑то вовсе не русалочье, осень уж зачиналась, вода остылая. А она вышла на берег – красивая, глаз не отвести, кожа при луне блестит, серебрится даже, как чешуя. Вышла – и к нему. А он, даром что колдун, нет бы заклятие сотворить – бежать бросился. Да тут и грянулся без чувств.
– Занятно, – перебил Мирко. – Знаешь, Ахти, я бы не прочь был на месте того колдуна очутиться.
– Занятно, – согласился парень. – Но через три Дня умер колдун, а ведь крепкий еще был, и пятидесяти годов не прожил. И – не знаешь разве? – русалки не просто так объявляются: утопилась, значит, дева в озере этом когда‑то. А раз так, нечистое там место. Вот с тех пор и забросили баню.
«Да уж, – мелькнула у Мирко мысль, – ну и село: одна – в колодец, другая – в озеро». Вслух же спросил:
– А сам говорил, купались там. Это как же?
– Купался. Известное дело, с ребятами друг дружку подзадорили да и пошли, и ночью даже. Ничего, правду сказать, страшного не видали, но в одиночку туда никто не наведывался. А уж по осени об этом и вовсе речи нет.
Мирко знал, как жгуче холодна водица по осени, в листопаде‑месяце, и по весне, когда сойдет лед, доводилось окунуться. Знал, как жутко бывает плыть безликой ночью в новолуние, когда не видно ни верха, ни низа, будто в непроглядной пустоте висишь. Но, видно, плохо чтил он дедовскую веру – не мерещились ему ни русалки, ни духи лесные, тем паче не являлись. То есть они были, конечно, – как иначе? – но будто где‑то в другом воздухе, другой воде, другом лесу, недоступном глазу и чувству человека, и являлись в мир только по крайней надобности. Приключившееся с ним в последние два дня еще раз напомнило, что лешие да водяные есть, и нет в том ничего удивительного. Но ум Мирко все равно всему искал обыкновенное, людское истолкование, и ничего нельзя было с этим поделать. Или дядя его так воспитал?
– Только у нас случай иной, – продолжал разговорившийся Ахти. – Нельзя, думаю, два дня, не очистившись, ходить.
– Нельзя. А далече ли озеро?
– До заката часок останется, как дойдем. Потому работать быстро придется.
– В бане, поди, все паутиной заросло за столько лет?
– Нет, – отвечал Ахти. – Деревня за баней ухаживает. Колдун пусть и помер, но банник‑то живет там, негоже его сердить.
Мирко кивнул.
Они продолжили путь по лесу. Изредка встречались кусты можжевельника и бересклета, краснели кисти толокнянки, лиловел вереск да болтались по ветру метелки колоска и тимофеевки. Рядом с ними шли красавцы‑кони. Тонконогого белого скакуна оседлал Мирко. За ним выступал вороной – коренастый, злой, но выносливый конек степняка. Ахти ехал на стройном вороном жеребце из‑под белогорца и вел в поводу могучего гнедого, носившего воина в тяжелых доспехах. Остальные кони были не хуже и послушно шли следом за новыми хозяевами.
Мирко же нашел себе новый предмет для раздумий – смерть колдуна на озере. Он готов был принять, что причиной смерти стали русалочьи чары, но колдовство, по его понятиям, никак не могло явиться сюда, в четские леса, вот так, запросто. Какое дело было колдуну‑хиитола до невесть когда утопившейся в озере девицы? Что было утопленнице до колдуна, почти старика? Русалки, насколько разумел Мирко, должны интересоваться молодыми, пригожими парнями. Выходит, колдун – хоть и был простецким своим мужиком, что не слишком обычно для колдуна, совершил в жизни что‑то такое, от чего будто окошко открылось в невидимой стене, разделяющей, разводящей людей и нелюдей, обитающих пусть и на одном месте, а обособленно. Вот как раз в такое окошко и скользнула серебрящаяся в лунных лучах соблазнительница‑русалка. И захлопнула окно только смерть колдуна!
Эта мысль ожгла Мирко тяжкой плетью. Это что ж получается? Значит, и он, Мирко, как‑то, чем‑то, может, и не ведая того, невзначай, распахнул свое окно! И как! – четырнадцать оружных на конях без труда в него проскакали. Но когда? Когда нашел бусину? Когда заглянул в нее? Когда не отдал Антеро? Или когда целовал в уста каменную богиню? Или когда подростком подглядывал за колдунами хиитола на холме? Или, может статься, когда еще в детстве услышал, как старый Веральден обронил то странное и темное слово – «Рота»?

Лишь минет летняя жара,
Я встану ото сна.
Лишь серебром зальет холмы
Охотничья луна,
Лишь только ветер унесет
На юг последний лист,
Пока не слышен за окном
Злой зимней бури свист,
Покуда зелена трава,
Хоть иней по утрам,
И ночь приходит на ночлег
К пастушеским кострам,
И шерсть овечья на плечах
Не заменяет плед, –
Кто понял нечто о холмах,
Отыщет здесь мой след.

На белый известняк камней
Коль сможешь ты взглянуть
Так, чтобы вспомнить в небесах
Молочный звездный путь,
Коль вереска лиловый плащ
Напомнит вдруг привет,
Которым красит горизонт
Закраинный рассвет,
Коль трещин прихотливых вязь
На каменных столбах
Навеет памяти слова
О давних временах,
И не страшит тебя ничуть
Тоскливый волчий вой, –
В холмах услышишь иногда
Далекий голос мой.

Когда не вспыхнет твой клинок,
Услышав слово «враг»,
Когда не сможет отогреть
И дать покой очаг,
Когда журчание ручья
И дикий мох камней,
Узорный папоротника лист
Окажутся милей,
Чем песня девичья, и смех,
И пряжа тонких рук,
Дыханья легкого тепло,
Шагов летящих звук,
Когда нет радости надеть
На палец ей кольцо, –
Придя в холмы, ты, может быть,
Узришь мое лицо.

Я старше кланов, и мечей,
И боевых знамен,
Я старше слов, хотя теперь
Моих не счесть имен,
Моим годам неведом счет,
И все ж я краше тех,
Кому лета и красота
Беспечный дарят смех,
И я светлей любви твоей,
Хотя и свет она,
И, как ни бело полотно,
Я чище полотна.
Меня увидев только раз,
Ты снова станешь петь,
Любить и жить, чтоб этим дом
И сердце отогреть.

Но каждый год, едва взойдет
Охотничья луна,
Ты вновь придешь бродить в холмах
Без отдыха и сна.
Искать того, о чем один
Мечтал в ночи весной –
Тот самый холм, тот самый лог
Где встретился со мной.
И, может быть, в конце концов
В бессонном этом сне,
Раскрыв все хитрости холмов,
Ты путь найдешь ко мне.
Кто знает, вдруг средь всех, кому
Нельзя меня забыть,
Ты обретешь меня навек.
Кто знает? Может быть…

V. РИИТА

Никто не знает, как было брошено в пустоту первозданности первое слово. Никто не знает, каким оно было. Никто и не хочет знать – зачем? После были другие, и мир, прежде безымянный, стал говорить: рокотал прибой, глухо бормотали холмы, звенело поле, пели грозные скалы. Потом пришли деревья, птицы, люди и дали всему новые имена и новый язык. Слова врастали в землю, приживались, как молодые побеги, накрывали друг друга, как новая опавшая листва ложится на прошлогоднюю, сплетались, как корни и ветви. 
Но куда ушло то, первое, – ведь ему, одинокому в пустоте, и прилепиться было не к чему? Летело оно, как пущенная стрела, не встретившая цели, не знающая цели, туда, где нет ничего. Но, пронзенное стрелой ничто переставало быть ничем и обращалось в путь стрелы, в черту, следуя которой шествует мир вещей и имен. 
Но что есть черта? Абстракция, символ, знак. Никто не хочет знать, каким было первое слово, никто не знает, каков начерченный им знак. А жаль, ибо тот, кому этот знак откроется, пойдет путем изначального слова, одной дорогой с миром и богом. 

Банька вышла на славу. Казалось, вся скверна человекоубийства, приставшая к душе, утекла вместе с грязной водой и развеялась с паром. Какое наслаждение – смыть пыль и пот нескольких дней далекого пути и отстирать полотняные вещи, испачканные дорогой в лесу и битвой. Баннику они оставили веник и лохань с чистой водой, прибрав как следует за собой, – пусть старик порадуется.
Сложив наскоро шалаш, искупав и стреножив коней, путники устроились наконец на ночлег.
– А колдун‑то ваш толк в бане знал, – уважительно молвил Мирко, потягиваясь на рогоже, брошенной поверх толстой подстилки из лапника.
– Да, славный пар, – согласился Ахти.
– И вода в озере хороша. То‑то русалке там приглянулось, – засмеялся Мирко, всем телом ощущая блаженство от чистоты.
– Хороша вода, – кивнул Ахти. – Ты о русалке все же поменее говорил бы. А то ведь не ровен час пожалует на огонек.
Костер почти что прогорел, но угли давали щедрый жар, и в них пеклись съедобные луковицы озерных растений.
– Жаль, ежевика уже отошла, – вздохнул Ахти. – Ее бы сейчас.
Они посидели еще, глядя на угли, и каждому виделись в них разные, странные и величественные картины остывающего красного мира.
Ахти представлялись бескрайние дикие чащобы, где на фоне пылающего заревом неба стояли темно‑багровые причудливые деревья. Блестящей слюдой лежали непроглядной глубины озёра, и золотисто‑огненные трясины открывали жадный зев. Бродили по тем лесам и вовсе уж диковинные огромные звери, а по ветвям мелькали рыжие белки да перелетали пышные огнехвостые куры. И древние красные скалы вздымались над кровавого цвета рекой.
Мирко же виделось что‑то совсем дикое – будто на огромном черном скакуне едет по малиновой траве пламенеющий всадник‑великан, а за ним целое войско подобных великанов ростом пониже, но все равно со скалу вышиной каждый. А сзади, за огненным этим воинством, встают злые и острые черные вершины, и одна, двурогая, тянется к самому небосводу. А движется великанская конница ко крутому холму, поросшему красным сосняком. Навстречу великанам на золотистых конях уже выступали прекрасные воины в алмазных чешуях, сверкая шлемами и мечами в лучах солнца. Близилась великая сеча, и сердце грустило, оттого что великанам суждено было победить, а светлым воинам пасть под тяжелыми палицами и молотами.
Мирко встряхнулся, отгоняя тревожное видение.
– Давай, что ли, вечерять станем, – предложил Ахти. Ему, видно, тоже показалось напоследок что‑то смутное.
– И стану я тебе сказывать, зачем это мне Антеро понадобился.
– Время ли? – усомнился Мирко.
– Время, – отвечал Ахти. – Теперь можно.
– Что ж, сказывай.
Кряхтя, как старый дед, Мирко подсел к костру и обломанной веткой стал разгребать золу, выкатывая наружу печеные клубни и корни рогоза.
– Начну вот с чего, – неторопливо повел речь хиитола. – Антеро я помню, сколь и себя. Дома у нас через один стоят. Он меня на пять годов постарше. На улице вместе играли. На озеро это тоже вместе ходили, и в лес. Только на болото меня не брали. Антеро, может, и взял бы, а вот дед его, Тойво, и отец, Йорма, ни в какую. Секрет такой у них был родовой – болотные тропы да травы. От болота вся их странность, верно, и взялась – откуда ж еще? А как он ту бусину нашел – и вовсе как не от мира сего стал. Холмы, говорит, дескать, вижу, сосны, людей – туда жить подамся. И деда Тойво туда ж потянуло – что молодой, что старый, а два сапога – пара. Деду все тростники какие‑то мерещились да камни огромные.
«Значит, правду молвил Антеро», – подумал Мирко.
– А это верно, что с дедом Тойво мудрец один из полянинов – лекарь вроде – на острова хаживал да и пропал там?
– Деды говорят, правда. Меня тогда еще на свете не было. Только кто его знает: может, и ушел тот лекарь, а может, и в трясине канул – кто ж проверял?
– А сам ты в бусину глядел?
– Глядел, а то как же, – хмыкнул Ахти. – Антеро, даром что молчун, полдеревне уши прожужжал со своей игрушкой. Что и говорить, занятная вещь, и сделана из чего‑то диковинного. На ушко для стрелы такой камешек добыть бы – в самый раз. Тени какие‑то видел невнятные, видения будто всякие. Только если на огонь долго смотреть, поинтереснее будет. А там… Ну, считай, лежишь на сене, голову задравши, и в небо плюешь. Но это ладно. Антеро после этого и вовсе умом тронулся. В том понятии, конечно, что ко всем деревенским да прохожим‑проезжим приставать стал: дескать, где же земля такая, что ему в бусине кажется? Ну и втолковал ему, наконец, один странник, из ругиев, – он с Вольных Полей за Камень возвращался, – что это не иначе, как твои Мякищи будут, что на севере от Чети. Антеро, чудак, и засобирался.
– Ну так что? – не понимал Мирко. – И что такого?
– Погоди, – остановил его хиитола. – Я вот как раз до дела дошел. Хилка мне и вправду сестра. Вернее сказать, как сестра. У матери моей брат есть – дядя мой. А жена у него хворать сильно стала, слегла и умерла, молодая совсем. От чего – никто, даже колдуны, уразуметь не смог. Дядька, как год миновал, опять женился, тяжело бобылем бытовать. Взял вдову – у нее мужа волки зимой в лесу загрызли. Голодный зверь, известное дело, лютый. Может, и наш соратник там был – теперь не спросишь. А та уж непраздная была. Дядя и рассудил: коли дитя способна выносить – хороша жена будет. В общем сказать, не прогадал. Так Хилка мне сестрой и стала. Вернее, я ей братом стал через год.
Ахти перевел дух, глотнул воды.
– А дальше? – спросил внимательно слушавший Мирко.
– Дальше просто, – вздохнул хиитола. – Антеро – он такой, за словом в карман не полезет, истории знает всякие занятные, побасенки, да и собой пригож. И руки у него дело знают. Точно приворожил ее. Он как на дядин двор приходил, она аж дышать не могла. А как ушел он…
– Постой, – осадил Мирко. – Ишь, заторопился! Ты мне вот что скажи: сам Антеро про то знал? Да и тебе откуда все ведомо? А коли знал, он что, ей обещался в чем? И что тебя за ним понесло?
– Что‑что! – огрызнулся потерявший на мгновение свою невозмутимость Ахти. – Знал, как не знать. Да про то вся деревня говорила! Обещал ли что, того не ведаю, врать не буду. Только в деревне такого не утаишь. Последнее лето они частенько вместе ночью гуляли. Антеро ее и в поле водил, и в лес, и на болото даже – все истории свои рассказывал. И в дорогу она его собирала. Ни слезинки не пролила. И ушел он. Тихо ушел, никому не сказавшись. Все равно все знали, что уходит. Чего хоронился? День, другой – все спокойно, только Хилка как в воду опущенная ходила. А на третий чуть свет прибегает на двор дядька. Бледный, от злости трясется и кричит: «Хилка на себя руки наложить хотела!» Оказалось, вышел он поутру на двор и слышит, вроде скрипнуло что у колодца. «Что это, – думает, – в такую‑то рань?» И туда. Глядит: Хилка на срубе стоит, прямая – в струну вытянулась, белая как смерть, и на север смотрит, да так, будто прощается с кем. Он скорее к ней, а она услыхала и – боги, знать, уберегли – растерялась: не сразу шаг в колодец сделала – ей крыша над срубом помешала, – а приседать стала. Тут дядя ее и ухватил. А она и не вырывалась, пала без чувств.
Потом матери, моя да ее, прибежали, отходили Хилку. «Зачем, – спрашивают, – такое творишь?» А она в ответ: «Не знаю, – дескать, – худо стало, словно что внутри оборвалось, да так, что жить стало невмочь». Она и пошла к колодцу. Женщины, понятное дело, ей верить не больно стали, а сразу про Антеро подумали: что он там тебе перед уходом сказал? Что обещал? Она молчит, одно твердит: худо стало, черно стало. Вот.
Я ведь про то не зря сказал, что у Антеро вся семья чудная. Иные их вовсе за колдунов держат. Вот женщины и пошли судить‑рядить, что этот Антеро сперва Хилку приворожил, а после, как уходил, заклятие наслал, чтобы мертвячку из нее сделать, а потом пользоваться.
– А ты так и поверил? – насмешливо спросил мякша.
– Поверил, не поверил, – передразнил его Ахти. – У тебя бы такое приключилось, еще не в то поверил бы! – Он опять отхлебнул воды. – Не поверил, конечно. Однако, знамо дело, женщин разумным словом не уймешь. Знай, заладили свое: сглазил, сглазил. Вот дядька с отцом ко мне и подступили: собирайся, догони и назад приведи. А коли не пойдет, всю правду из него вытряси, что это он там накануне девке натрепал.
– Ну, ты и пошел, – подытожил Мирко.
– Ты не больно‑то смейся, – погрустнел Ахти. – Пошел. А кому еще идти? Да и не в том дело…
– А в чем еще? – допытывался упрямый мякша, желая услышать от парня – почитай, ровесника себе – то, что стало ему почти ясно. Допытывался, будто был ему старшим братом.
– По сердцу она мне, – выдавил наконец Ахти. – И ничего с собой поделать не могу. Вижу, что мне возле нее делать нечего, покуда Антеро жив. И сказаться не могу.
– Так что ж ты за ним отправился? – удивился Мирко. – Ну, ушел он и ладно. А ты бы возле Хилки оставался. Антеро‑то ведь навсегда на север подался. Ну, прошел бы месяц, зима, ну, год – развеялось бы у нее все, словно дым. Да и что бы ты смог сделать, когда догнал бы его? Назад воротить? Или наговор снять?
– Нет, – покачал головой Ахти.
– А что ж тогда? Или, может, на словах от него передать, чтобы Хилка его забыла и к тебе пошла? А может, стрелу приготовил? Лук‑то у тебя знатный был!
– Нет! – вспыхнул Ахти. – Вот уж что нет, то нет! Такую беду я переживу – не помирать же! Антеро меня только доброму научил, он мне как наставник был. Один раз из болота вытащил: мы клюкву пошли собирать, так я по глупости чуть не сгинул. Хорошо, Антеро рядом был. По кочкам, без тропки до меня добрался.
– Хорошо. Верю, – примирительно сказал мякша. – Только зачем ты пошел‑то за ним? Мог ведь так, побродить денька три вокруг деревни, а потом вернуться. Нашел, дескать, и наговор он снял. А то и вовсе соврал бы, что его медведь заломал, а Хилке бы на ушко шепнул, как дело обернулось, чтобы с горя не убивалась.
– Вернуть я его хотел, – буркнул Ахти. – Ты бы видел, какая у нее тоска в глазах – глядеть больно! Я, конечно, парень простой – куда мне с Антеро или вот с тобой тягаться. Думаю, понял бы он, когда б такое узнал. Да бусину свою колдовскую подальше в топь зашвырнул, чтобы навеки канула. Как тот, в бронях железных.
– Не знаю, не знаю, – покачал головой Мирко. – За бусину не волнуйся, нет ее более у Антеро, полгода уж, почитай, как нет. Потерял он ее на островине. А мне вот судьба была подобрать. Гляди. Эта? – Он вытащил твердый голубой шарик с золотым, сверкающим в темноте знаком.
– Она! – подтвердил Ахти. – А он знает, что ты…
– Знает. – Мирко спрятал бусину обратно. – Мы как раз на той островине встретились. Там два холма, один чуть выше другого будет.
– Есть такая, был там, – закивал Ахти.
– Вот там мы прошлой ночью сидели и утром. Я‑то смекнул, что у него на сердце неспокойно, да говорить он ничего не захотел. – И Мирко рассказал все про ночную встречу. – Так что не хотел Антеро, чтобы отыскали его. Видно, он посильнее погоню ждал – следы скрывал кабаньим копытом..
– Да‑а… – Хиитола почесал лоб. – Теперь на кабана с оглядкой идти надо: не ровен час, кого из своих подстрелишь.
– Без справной собаки тебе его не догнать, – отсоветовал Мирко. – А на лошади ты по воздуху летать не умеешь. Не пройдет всадник через все болото, есть там на тропе места зыбкие. Так что зря ты за ним пустился. Антеро от тебя все равно ушел бы.
– Ну так уж и зря? – улыбнулся наконец Ахти. – А кто бы в тех стрелял?
– Это так, еще раз благодарствуй, – опять поклонился мякша. – Давай я Хилке про Антеро расскажу, а матушкам сердитым скажем, что вот человек – я то есть, который колдуна извел и силу его волшебную – бусину – отнял.
– Ну это мы посмотрим! – засмеялся Ахти. – Наших не всех так просто в обман ввести. Только вот что… – Ахти покраснел. – Ты‑то мне не сразу поверил. А я тебе почему на слово верить должен? А если ты и впрямь у Антеро силой бусину отнял? Из лука ты и сам не худо бьешь.
– Верно говоришь. – Мирко задумался. – Чем доказать, что у нас с ним дело миром вышло? Пожалуй, хоть и надобно мне поспешать, могу вернуться с тобою до той островины. Я тебе все следы покажу. Дождей не было. За два дня ни кострище, ни кабаний след не закроются. Идем?
– Нет, не идем, – успокоился хиитола. – Это я так. Я тебе, Мирко, верю. Но вот завтра ты на Хилку посмотришь и пожалеешь, что отсоветовал мне Антеро догонять.
– Посмотрим, – ответил Мирко и зевнул. – Спать, однако ж, пора. Денек‑то непростой выдался. Дозор нести будем, чтобы русалка кого из нас в озеро не утащила?
– Да нет, – отмахнулся Ахти, подпихивая в костер корягу для жара. – Здесь бояться нечего. А если нечисть какая, кони тебе мигом подскажут: они это за версту чуют.
– Да. Только всадников заколдованных они же несли, – возразил мякша, забираясь в шалаш.
– Это заклятие с них уж снято, – уверенно ответил Ахти, устраиваясь рядом. – Каленая стрела любые чары разобьет.
– Ну и ладно. – Глаза у Мирко закрылись, и он провалился в сон.

Разбудило его испуганное ржание коня, порвавшего путы и кинувшегося без оглядки от страшного чудища, вылезшего из темноты. Нож всегда висел у мякши на поясе, да и без крепкой дубинки рядом в лесу он спать не мог, как дитя без материнской колыбельной.
Через мгновение он был уже снаружи, но Ахти опередил его на десять шагов.
Луна зашла, и в кромешной темноте не видно было ни зги. Испуганно ржали кони, слышался топот умчавшегося берегом озера жеребца. А по хвое кто‑то крался, мягко и осторожно, и звук этот Мирко уловил на самой грани слуха. Что‑то еще чернее, чем ночь, без всякого разбега метнулось с земли на спину белому коню. Тот взбрыкнул, встал на дыбы, замотал мордой отчаянно и безумно. Боль, видать, была нестерпимой.
Мякша рванулся к коню, рискуя попасть под удар копыта ослепленного болью животного, но тут прямо над головой просвистел какой‑то брошенный предмет, послышался удар о что‑то несомненно живое, и низкий яростный рык огласил ночное озеро. Снова мелькнуло во тьме гибкое тело хищника, сверкнули два свирепых желтых глаза, и только трава прошелестела едва слышно – зверь ушел.
Мирко стоял растерянно, опустив уже ненужную дубину, а в лесу тем временем поднялся такой переполох и гвалт, хоть уши затыкай. В озере оглушительно ударила хвостом по воде большущая рыбина, загорланили лягушки, заухал в чаще встревоженный филин, встрепенулись и бестолково закричали, захлопали крыльями птицы, и где‑то уж совсем далече, возле самого болота, протрубил сохатый.
– Мирко, посмотри других коней, а я того догоню! – крикнул появившийся из‑за спины Ахти и, не дожидаясь ответа, побежал вдоль берега туда, где испуганно ржал жеребец.
Лошади, хвала богам, путы не порвали, а белый конь, когда Мирко взял его под уздцы, перестал бесноваться, только дрожал мелко и всхрапывал. На его спине остались рваные, но не очень глубокие следы от когтей ночного гостя. Мякша повел коня к озеру, омыл кровь чистой водой, достал из короба лечебное снадобье и, смазывая раны, стал шептать заговор, останавливающий кровотечение:

Кровь, бегущая по жилам,
Брага тела молодого,
Не стремись его покинуть,
Не сочись из ран наружу,
Не питай без толку землю,
Не беги за когтем хищным,
Что твое нарушил русло.
Не спеши за ним, проклятым,
Жгущим травы смертным следом, –
Он найдет свою погибель
Без тебя на буреломах,
В топях черных на болоте,
В мерзлом ветре стужи зимней,
Под охотничьей стрелою
Или в хватке пасти песьей,
Или бурый сторож леса
Лапе тяжкой даст потеху.
Ты ж уйди теперь обратно,
Затвори свои потоки
И теки себе безвидно,
И питай без порчи тело.

Заслышались шаги и перестук копыт – это Ахти вел сбежавшего серого коня.
– Вот шуму наделал! – возбужденно произнес запыхавшийся хиитола, хотя лес потихоньку умолкал, только лягушки продолжали орать надрывно. – Что ж это за зверь такой?
– Ты мне вот что скажи сначала, – отвечал неприветливо Мирко. – Чем это ты кидаться в темноте удумал? А уж после я тебе скажу, кто это был.
– Да дубинку свою я в него запустил, – пожал плечами Ахти. – А что?
– Ничего. Только если б ты ее чуть ниже метнул, не сносить бы мне головы. Так и помер бы молодой.
– Ну прости. Только я камнем птицу бью влет, когда повезет, а уж в такую тушу не промахнусь и подавно. Ты не томи, скажи, кто это. Не волк, не медведь, не рысь – а кто?
– Есть такой зверь, – смилостивился мякша. – На рысь похож, но побольше. Вроде кота, только кот этот чуть поменьше волка будет. – И Мирко описал удивленному Ахти того самого зверя, который стрелой летел впереди вожака недавней охоты. Он так и пропал неизвестно куда во время боя, и после Мирко о нем не вспомнил. Да и про убитого им на болоте кота он тоже запамятовал: так, видно, и осталось лежать в осоке его тело. Огромный зверь за день проголодался и, оставшись без хозяина, позволил себе нарушить запрет и напал на стреноженных лошадей, посчитав их самой легкой добычей. Уважение к человеку и известная боязнь не позволили ему бросится на Мирко. Парень поежился, представив себе удар этой мягкой с виду лапы: серого волка теперь рядом не было!
– Диковинный зверь, – задумчиво проговорил хиитола. – Вот еще напасть теперь: поди поймай такого! Убивать‑то жалко, в клетку сажать – толку нет. Вот поохотиться бы с таким!
– Это уж сами решайте, – отвечал Мирко. – А я спать хочу. Кот этот вряд ли снова явится. А ты, коли хочешь еще с ним повстречаться, в дозор становись.
– Вот уж была охота, – заупрямился Ахти. – Я тоже поспать не прочь.
Мирко вспылил было, но тут же одумался, так как понял: спать ему расхотелось.
– Не хватало нам еще повздорить, – сказал он примирительно. – Иди спать, а я тебя разбужу, как притомлюсь. Погоди только, хвороста наберу.
Он притащил охапку хвороста, выгреб из шалаша свою травяную подстилку и устроился у костерка, а хиитола отправился почивать.
Ночь тем временем прояснилась. Звездная пороша присыпала черный небесный лед. И только нескончаемый шум говорил о том, что море там, в вышине, течет и движется. На самом‑то деле шумели сосны, но сегодня Мирко хотелось, чтобы прав оказался старый Веральден со своими баснями про северную небесную жизнь.
Тяжелый, наполненный удивительными событиями день не дал ему вспомнить про каменную богиню, но теперь дума о ней снова завладела всем его существом, и прекрасный ее лик виделся где‑то между небом и землей, а сквозь него мерцали драгоценными украшениями небесные светила. Мирко померещилось даже, что он слышит чей‑то далекий зачарованный голос, приходящий ниоткуда и отовсюду, но, как ни вслушивался, не мог разобрать ни словечка. Вот так же ясно, ощутимо, но недоступно говорили с морем старые башни на утесе, увиденные им в бусине.
«А что ежели взглянуть сейчас в бусину? Что там будет?» – подумал Мирко.
И вот уже засиял, подсветив темно‑голубой контур вокруг себя, тайный знак. Но глубины открываться не спешили. Вился млечный туман, где‑то далеко внизу, в разрывах, катились черные морские волны, и до слуха Мирко долетал их суровый рокот. Потом взгляд поймал серебряный отблеск на темной маслянистой воде, и он понял: там, в бусине, тоже была ночь, и бледная луна едва прорывалась сквозь плотные облака, и знак не был виден в тех небесах, а светил поверх пелены.
Мякша огорченно вздохнул, но бусину не убрал: вдруг облака еще разок разойдутся, а луна выхватит хоть на миг скалы и башни. И он смотрел не отрываясь.
– И что ж там такого занятного? – прозвучал вдруг прямо над ним насмешливый, серебром звенящий девичий голос.
Мирко вздрогнул и оглянулся. Перед ним стояла красивая девушка в венке из одуванчиков. Густые черные волосы падали ей на плечи и небольшую высокую грудь. Серебряный крученый венчик охватывал волосы чуть выше цветочного венка, и серебро поблескивало, как звезды на бархате ночи. Никаких украшений, кроме нитки бус, – цвет в темноте был неразличим – не было на белой шее. Вышивка на льняной рубахе, завязанной тесемками на рукавах, не была ни богатой, ни праздничной, но зато узорной, точно лист папоротника, – видеть такую еще не доводилось. Стан ее охватывал шерстяной, вязаный затейливо пояс. На незнакомке была надета синяя понева в бело‑красную клетку с разрезом сбоку, а на ногах – аккуратные остроносые черевики, стянутые у щиколотки плетеным шнурком.
Окинув взглядом девушку, Мирко не мог не залюбоваться ее лицом – молодым, свежим и нежным. Губы – плавно очерченные, сочные, щеки – румяные от ночной прохлады, длинные ресницы, тонкие брови и главное – глаза: черные, как омут, теплые и лукавые. Только черные ли? Может, карие? Или зеленые? Нет, в ночи не разобрать.
– Что застыл? Неживой нешто? – засмеялась девушка. – Разве от меня холодом веет, как от мертвячки? На вот, потрогай, коли не веришь, – она протянула ему правую ладонь. Из‑под белого рукава выбился хитро сплетенный из бисера обруч. От руки ее исходило едва уловимое, но человеческое, женское дурманящее тепло. И Мирко наконец очнулся, зашевелился.
– Да ты вот, садись. – Он вскочил, чтобы перестелить возможно ровнее и удобнее, как ему казалось, рогожу.
– Благодарствуй, добрый молодец! – опять засмеялась она его не больно ловкой возне, легко шагнула к огню и столь же легко присела, подобрав ноги. – А ты заботлив да любезен, как я погляжу! Хоть и язык проглотил, – добавила она, глядя снизу вверх на стоящего в замешательстве Мирко. Черные волосы ее в отблеске вспыхнувшего внезапно пламени на мгновение показались мякше какими‑то… зеленоватыми, что ли?! Но она не отвела взгляда, а костер продолжал мерцать и плясать, и сумрак ее прядей оставался черным.
«Почудилось», – решил Мирко, обошел костер, подбирая сухие ветви, и тоже присел – с другой стороны, напротив девушки, на колоду, что вместе с Ахти они сюда приволокли. Поворошив веткой в углях, он решился‑таки разлепить ставшие отчего‑то такими сухими губы.
– А ты откуда будешь? Не страшно одной в лесу?
– Вот уж чего бояться! – всплеснула она руками. – Я в этом лесу выросла, он мне – отец родной. Из села я, недалеко здесь.
– А, из Сааримяки? – догадался Мирко.
– Ну да, оттуда. – Она улыбнулась чему‑то своему и снова прямо посмотрела на Мирко. – А ты почем знаешь, ведь нездешний?
– Нет, – кивнул Мирко. – Тут вон в шалаше односельчанин твой. Разбудить?
– Не надо, не надо, пускай почивает, – заторопилась она. – Я знаю: наверно, Ахти это, он вчера чуть свет к болоту ушел. Вы, видно, там и повстречались?
– Повстречались, – подтвердил мякша, усмехаясь про себя, припомнив обстоятельства встречи.
– А баню что вдруг затопили? – спросила девушка, то ли углядев, то ли почувствовав, что старой баней недавно опять воспользовались.
– Да так, в болоте извозились сильно, – соврал Мирко, чем немало насмешил ее.
– Что ж вы так, добры молодцы?! Клюкву‑то рановато еще собирать! Ладно, не хочешь – не говори… А ты коневодом будешь? – полюбопытствовала она. – Ахти ведь с собой ни единой лошади не взял, а тут их аж девять ходит!
– Коневод, – опять соврал Мирко. – На ярмарку на Вольные Поля веду. Да, боюсь, не рассчитал. Не прокормить, да и мороки много в лесу с ними: то зверь ночной, то оводы… Дорогой где‑нибудь продам.
– За лес не бойся, – участливо сказала она. – Тут ведь Хойра‑река не так уж и далеко. Там по бережку идти просто, и деревень много – дойдешь. По дороге за них много не выручишь, а на торгу ратники радославские серебра не жалеют.
– Откуда знаешь? – подивился Мирко. – Или тоже коней любишь?.
– Я всякую живую тварь люблю, – просто ответила девушка. – И коня, и кота пушистого, и волка серого…
– И змею подколодную? – подначил мякша.
– Или тебя змей когда сильно обидел? – вспыхнула она, да так, что щеки зарделись. – А ты видел, какие они по весне узоры на траве свивают?
Мирко кивнул:
– Ага, красиво.
– То‑то! И змею, и жабу горластую, и дерево всякое, и траву – а как без них?
– Правду молвишь. – Мирко понравились ее слова. Он и сам так думал, только не находил нужды расписывать это кому‑либо. – Ты прости, а величать тебя как? Меня вот Мирко кличут, из Мякищей я, – добавил он, спохватясь.
– Риитой зови.
Они помолчали. Мирко силился найти какие‑нибудь подходящие случаю слова, но ничего кроме «А что ты тут ночью гуляешь?» и другой бессмыслицы, о которой вовсе уж думать не стоило, в голову не приходило.
– Давай вот что сделаем, – придумала Риита. – Тут в баньке, я знаю, горшочки есть. Ты принеси один такой, да пошире.
– Зачем? – не понял Мирко. – Вот клубни печеные, лепешки остались. Давай на углях согрею.
– Не надо, – остановила она его. – Ты горшочек принесешь, а я похожу окрест, трав да листьев насобираю – отвар сделать. Нешто не пробовал никогда?
– Почему не пробовал? – обиделся Мирко.
– Что ж спрашиваешь? Или думал, я кашу варить собралась?
– Кто тебя знает? Может, щи варить, может, голову мыть, – пробурчал Мирко. – Горшок‑то я принесу, а вот по лесу ты бы все ж одна не бродила.
– Что так? – запальчиво поинтересовалась Риита.
– А если зверь какой, волк. Или вот как к нам один недавно пожаловал. – Мирко благоразумно не стал описывать большого непонятного кота: Риита все равно не поверит, а расспросы пойдут, так волей‑неволей придется про всадников рассказывать. Зачем?
– На лошадей напал. Лютый попался, коню всю спину располосовал. Ахти его дубиной подшиб, он и сгинул, точно оборотень.
– Ладно тебе. – Риита проворно поднялась, Мирко вслед за ней – они оказались одного роста. – Не пугай. Мне здесь все места знакомы, каждое дерево знаю. Ступай за горшком, я постерегу, – сказала она и взглянула так, будто все мысли о странном коте и всадниках, мелькнувшие у Мирко, прочла как по‑писаному.
– Хорошо, – улыбнулся ей Мирко. Риита нравилась ему все больше, словно с каждой минутой хорошела. – Я быстро.
В бане было темно, хоть глаз выколи. Едва Мирко отворил дверь, повисла настороженная тишина. Мякша прислушался, потом полез за печку – горшочки стояли там. Под лавкой зашуршало, запыхтело, шлепнуло, потом стихло. То ли мышки лесные возились, то ли старик‑банник, в неурочный час потревоженный, ворчал и ворочался.
Мирко возвратился к костру. Риита ходила вокруг пламени – стройная, гибкая. Белая рубашка ее неслышным светляком мелькала, будто сама по себе – синяя понева девушки была почти не видима в густой ночи. И еще поблескивал серебряный венчик. Риита что‑то держала над костром, потом отпустила: пламя метнулось желтым языком и опало, как прежде.
«Колдунья, ни дать ни взять, – подумал мякша. – Но хороша до чего! И просто с ней, словно всю жизнь знал, а ведь, почитай, и двадцатью словами меж собой не перемолвились».
Мирко подошел. Она обернулась к нему всем телом.
– Вот, принес. – Мирко протянул ей горшочек.
– Воды набрать, вестимо, не догадался, – тихо сказала она, почти прошептала. – Принеси, будь ласков.
– Сейчас, – ответил он так же тихо и пошел к озеру. Пробравшись через кусты ежевики, Мирко вышел к озеру. Вода чуть слышно плескала в поросший травой берег, почти сливаясь с ним. Только по слабому отблеску Мирко понял, что стоит на самой кромке. Он потрогал воду: она была теплая и неспешно отдавала в ночную свежесть то, что вобрала в себя за длинный солнечный день. Мирко погрузил горшочек, и он почти сразу коснулся мягкого песчаного дна. Булькнули пузырьки, плеснула мелкая рыбешка, и снова только ветер шуршал листьями кустарника да глухо пели что‑то на своем языке сосны.
Осторожно, чтобы не оступиться и не расплескать воду, Мирко вылез обратно сквозь заросли на опушку. Девушка на сей раз сидела у огня все в той же позе, поджав ноги и глядя на пламя.
– Вода. Я принес, – приглушенно сказал он подойдя. Ему не хотелось, чтобы сейчас вдруг от какого неосторожного движения или громко прозвучавшего слова проснулся бы Ахти.
Риита поднялась навстречу.
– Вот и хорошо, сейчас на огонь поставлю, а пока вода вскипит, я уж трав насобираю. Давай сюда! – Парень протянул ей горшок, и она взяла его, коснувшись при этом пальцев Мирко. И он не сразу отпустил ношу, а на миг задержал, и их прикосновение продлилось. Он ясно ощутил, как бьется кровь под ее теплой кожей. Риита поняла его и тоже не спешила.
– Ну вот, видишь теперь, что я не нечисть лесная, не мавка, не русалка?
– Вижу, – ответил Мирко. – Ты краше русалки будешь. – И он посмотрел прямо ей в очи. Были они глубокими и прекрасными, как лесное озеро, в котором отражаются плакучие серебристые ивы и зеленые сосны. И мерцали в ее глазах золотые и серебряные звездочки – или так казалось оттого, что огонь плясал рядом?
«Какие очи! Интересно, а у каменной женщины такие же будут глаза, если она оживет?» – пришло вдруг ему на ум, и он точно из‑под воды вынырнул, вновь увидев не только глаза Рииты, но и всю ее.
– А ты их видел, русалок? – Смеясь, Риита выхватила горшочек, чтобы поставить его на приготовленных камнях в огонь. Мирко наблюдал, ловя каждое ее движение. Он взглянул на тонкий девичий стан и словно ощутил его своими ладонями и пальцами. И так просто было сделать это наяву – между ними был всего‑то локоть, но он не двинулся с места.
– Посиди тут, посматривай, – распорядилась Риита. – Если вода закипит, а меня еще не будет, ты покликай.
– Как это «покликай»? – удивился мякша. – Ахти ведь разбудим!
– Не бойся, – отвечала она тихо, но голос вдруг зазвенел серебряным живым родничком. – Он крепко спит, до света не поднимется. – И, мягко ступая, скрылась в темноте. Мирко и рта раскрыть не успел.
«Как это до утра? Чтобы Ахти не вскочил от малейшего тревожного звука, словно раззява какой? Или она колдовство сотворила? Недаром ведь жгла в костре что‑то, может, и слова заклинательные шептала? Кто их разберет, этих хиитола, колдуны‑то именно из них выходят! Проверю‑ка я, как это она Ахти усыпила! Или не надо?» – Мирко задумался, потом взял два камешка‑кремня и ударил их друг о друга. Звук вышел сухой, резкий, отличный от тех, что случаются в ночном лесу. В шалаше было тихо.
Расхрабрившись, он позвал приглушенно:
– Ахти! – Нет ответа.
– Ахти! Коней свели! – сказал он уже громко и отчетливо, так, что человек, если он не глухой, за двадцать шагов точно услышит. Даже шороха не донеслось. Дальше пробовать мякша не стал.
«Ну и усыпила, диво какое! Иная мать ребенку два слова скажет, тот уж десятый сон видит. Вот и все колдовство. Пусть поспит парень».
Вода еще не успела закипеть, как послышались легкие шаги – это шла Риита. Капельки росы блестели на ее волосах маленькими самоцветами, а рубаха и понева намокли, да и обувь, видно, тоже.
– Ну, вот и я. – Рита положила возле костра мягкую охапку листьев, цветочков, травы.
– Ты ж промокла вся! – засуетился Мирко. – На вот, накинь. – Он снял вотолу и порывисто шагнул к ней. Рубашка Рииты намокла и оттого липла к телу, еще резче очерчивая красивую девичью грудь.
– Погоди, Мирко, – мягко отстранилась Риита. – Погоди, вода кипит, травы заварить надобно.
Руки и пальцы ее работали споро, умело, будто сами знали, что им следует делать, а губы меж тем шевелились, шепча тихонько. Даже стоя рядом, Мирко не мог разобрать ни слова, хотя язык хиитола разумел.
Мирко залюбовался на нее, но не так, как прежде. Нечто неизъяснимо волнительное, сладкое и томное просыпалось в душе, и голова кружилась, как от запаха хмеля, и чувства все обострились, как давеча на болоте перед появлением всадников.
Мирко хотелось бы узнать, что за травы кладет Риита в горшочек, что за хитрую волшбу должны совершить слова ее, но молчал. Нельзя сбивать ворожбу, иначе может случиться беда – маленькая, коли колдун, как сейчас вот Риита, готовит настой из трав, или непоправимая, когда заклинают страшную рану, нанесенную охотнику лесным хозяином или воином.
– Теперь давай плащ. Зябко, – обратилась к нему Риита. Травы были уложены, и над горшком уже поднимался
по‑особому пахнувший пар. Мирко увидел, что девушка и впрямь сильно замерзла, даже дрожит, и, как умел, осторожно и ласково укрыл ее плечи плотной суконной одежей.
– Да разве ж можно так! – упрекнул ее Мирко, думая о том, что бы еще такое извлечь из своего короба, чтобы обогреть девушку. – Кто ж в одной рубашке по ночам ходит! Не первый раз ведь в лесу! Ночи‑то сейчас не слишком теплые! И что тебя в лес понесло…
– А ты не рад будто? Могу уйти, – предупредила Риита.
– Не уйдешь, – неожиданно для самого себя просто сказал Мирко.
– Не пустишь? – удивляясь притворно, спросила Риита.
– Не пущу, покуда не отогреешься, – твердо решил Мирко.
– А после?
– И после не пущу. Но уж коли наскучил, ступай, конечно, – сорвалось с языка.
– Ишь, гордый какой, – нахмурилась Риита. – Думаешь, плащом укрыл, так и приворожил девку? – усмехнулась она.
– Прости, Риита, – повинился он. – Я не то сказать хотел.
– Да ладно. – Голос ее потеплел. – Рядом садись да сам хоть рогожей укройся, а то овчина тоже не защита.
– Да мне не впервой… – начал было Мирко, но Риита не дала ему упорствовать.
– Будет друг на друга дуться, – перебила она. – Лучше давай вместе на колоду сядем, а в рогожу вдвоем укутаемся.
– Удобно ли? – замялся Мирко.
– Или опять меня забоялся? – Девушка улыбнулась, и блеснули ее ровные, белые, что перлы, зубы. – Экий ты пугливый: то волк у тебя, то зверь неведомый, то русалки. – Она распахнула плащ. – Мы и здесь уместимся. Садись живее, не то я совсем закоченею!
«Действительно, что это я, – подумал Мирко, – ломаюсь, как невеста на сватанье. Когда еще такое доведется – с красной девицей рядом ночь провожать? Дорога у меня впереди длинная…»
Риита, конечно, вовсе не так замерзла, чтобы окоченеть, но тонкая сырая одежда согреть уж никак не могла. Вдвоем же быстро стало тепло. То ли потому, что вдвоем, то ли еще отчего…
– Непонятный ты какой! – дивилась Риита, не стесняясь тесно прижаться к Мирко, отчего тот ощущал себя надежным и сильным. – Из Мякищей один с конями идти не побоялся, а от меня, как от ведьмы, шарахаешься. Или не приходилось ни разу с девушкой ночь гулять? – Она снова посмотрела Мирко в глаза – не хотела, чтобы тот соврал. Ему, однако, не впервой было отвечать на такие вопросы. Иной раз он лукавил, но сейчас говорить неправду было глупо, да и ничего обидного для себя в честном ответе он теперь не видел.
– Да вот, как‑то не привелось, – слегка усмехаясь над собственной неопытностью, ответил он. И внутренне приготовился встретить самое противное, что могло последовать со стороны Рииты: жалость. Но ошибся.
– Экой ты, оказывается, – задумчиво произнесла она. – А в ночь купальскую что же? В отъезде был или хворал?
– Не‑а, – тоскливо улыбнулся парень. – На сеновале я был, звезды считал.
– Славно! – рассмеялась почему‑то она, и глаза ее вдруг заблестели – все это время они смотрели друг другу в глаза. – А я тоже ото всех ушла, сюда прибежала – купаться!
Настал черед дивиться и Мирко.
– Одна?
– Одна, что ж такого?
– Ахти сказывал, тут место нечистое…
– А ты и поверил? Наши ребята только на язык храбры. Будто я не знаю, как они один другого задирают на русалочье озеро купаться ночью идти! И идут – всем скопом, не иначе!
– Страшно было? – глупо спросил Мирко, а сам подумал: «Вот это да! Чисто русалка!»
– Было, – призналась Риита. – Темно кругом, кусты, коряги, будто чудища сейчас бросятся. И сосны шумят. Так шумят, точно не нравится им, что девка одна ночью в лес пришла на заповедное место. – Она смолкла, переводя дыхание.
Рассказывала она так живо, что сердце у Мирко забилось чаще. Или это от чего другого? Правая рука его сама собой взяла да и опустилась на левую руку девушки, лежавшую на ее колене.
– А дальше? – спросил он.
Риита не отняла руку, только повернула ладонь кверху, и пальцы их переплелись.
– Что ж дальше? Вышла на берег, а к бане‑то идти совсем уж боязно – я и не пошла. Банник, думала, банником, а вдруг колдун мертвый опять попариться решил этой самой ночью? И пошла в воду.
– А русалка?
– Что мне русалка? Ее‑то я ничем прогневить не могла. Я женихов у нее не уводила. Только все одно жутко было: плывешь, и чудится, будто сейчас как схватит кто из воды – рука или скользкое что‑нибудь в чешуе да слизи. А потом привыкла. Вода в озере теплая была, да и другой такой воды окрест не найдешь.
– Я тоже ночью купаться люблю, – признался Мирко. – Только у нас в Мякищах тепло недолго стоит. А так, то ли летишь, то ли плывешь, аж замирает все.
– Ага, – подхватила Риита. – Вышла я на берег, а тут ветер задул, так чтобы не зябнуть, я травы сорвала да прямо ею себя и растерла, а потом бегом обратно через лес – все страхи позабыла!
– А после ты еще сюда приходила? – Мирко представил себе, как это вышла Риита той ночью к озеру, как оглядывалась, силясь рассмотреть, что скрывает лесная темнота, как шла осторожно к воде, чтобы не зашибить пальцы о корень или камень, пробовала воду, медленно ступая, входила в масляную колеблющуюся черноту, а потом плыла в неизвестность – гибкая, красивая, сильная, чарующая. Русалка!
– Конечно. Здесь не только вода удивительная, здесь и травы не тем чета, что близ деревни растут. Ой, мы ж о травах чуть не позабыли!
– А что травы? Целебные? – осведомился Мирко.
– Не то слово, – ответила она увлеченно. – Дай я встану. Горшочек снять надобно и поставить остывать.
Они поднялись, хоть Мирко и не хотелось расплетать пальцев. Не хотелось этого и Риите, и он почувствовал это.
И хотя он волновался, как бы не обожгла она белых рук, снимая с огня отвар, все ж не стал и пытаться ей помогать: заговоренные травы сам заклинатель и должен готовить, от начала до конца.
– Вот видишь, – сказала девушка, поставив горшок в сырую траву и накрыв крышкой, – вот я и согрелась. А травы попьешь – и вовсе жарко станет!
– Про траву‑то скажи.
– Сначала так же сядем, – предложила Риита. Он и не думал возражать. – Травы здесь и впрямь особенные, – говорила она, держа его руку и тесно прижимаясь к плечу. – От хвори телесной они так же спасают, как и другие, только побыстрее. А вот как разотрешь ими тело, или настой отведаешь, или просто пар вдохнешь – так вольно на сердце, прямо радость! Просто оттого, что на свете живешь, и кажется, будто все светлое у тебя только еще начинается. А еще в росах здесь купаться славно. Знаешь, как в росе купаются?
– Знаю, – кивнул Мирко. – Ты сегодня за тем сюда и пришла?
– Ага, – отвечала она. – Только вот не гадала, что повстречаю кого.
– И я не гадал, – откликнулся Мирко. – Ты в росе купаться хотела, а тут мы.
– Не тревожься. Эта роса – не последняя. – И она склонилась головой ему на плечо. – Мирко, а как это – «звезды считать»?
– Это просто, – ответил он. – Вон, видишь Гвоздь‑звезду? Пусть она первая будет. Про нее колдуны из оленного народа сказывают, что в давние‑давние времена, когда еще ни солнца не было, ни луны и даже звезды не светили, ходили люди чуть не на ощупь. Всем ведь известно, что небо – это толстый лед, который жизнь небесную от земной отделяет. Днем солнце на небе жжет немилосердно, но лед небесный очень толст и холоден, и даже солнце не может его прожечь. Далеко на юге, где нет морозов, солнце ослепляет и сжигает на земле все, и там никто не может жить. Ночью солнце уходит спать под землю, а лед остывает и замерзает и становится еще толще, таким, что только сполохи – солнечные братья – могут пробиться своим лучом сквозь него. И вот, чтобы люди не ходили вслепую, особенно долгой зимой, когда сильны боги мороза, побеждающие на время солнце, жена главного бога решила посадить на льду огненные цветы, которые могли бы свой стебель вытягивать настолько, насколько нарастал лед, и были бы столь светлы, что можно их видеть с земли. Чем дальше на север, тем сильнее был холод, тем толще лед. Но главный бог – хозяин неба – не хотел уменьшить лед, ибо боялся, что юные дети его – сполохи и солнце – вырвутся на землю и сожгут ее, а это было бы жаль, поскольку главный бог потратил много сил для создания земли. Тот жар и холод, что были нипочем богам на небе, для земли погибельны. И тогда жена хозяина неба привела на самую макушку небесного льда, туда, где поднимался он высокой скользкой горой, двух самых могучих зверей‑первопредков: медведя и лося. Не дружили они меж собой, но впрягли их в один великий ворот, которым сверлилась глубокая дыра в огромной ледяной горе, где посадила хозяйка неба самый большой и яркий из всех своих звездных цветов. Крепко врос он корнями в лед, лучи его были столь жарки, что в самых ледяных глубинах не мог одолеть его мороз. И ночью указывает он путникам вершину неба, чтобы они не сбились с пути и не погибли в бескрайних просторах Снежного Поля.
Мирко остановился перевести дух.
– Как ты рассказываешь…– шепнула Риита и задумалась, чтобы подобрать слово, – правдиво. Это и есть «звезды считать»?
– Да, это меня дядя так надоумил. И кудесник.
– Расскажи еще, – попросила Риита. – Покуда травы не настоялись.
– А однажды такое случилось, – обрадованный этими ее словами, продолжил Мирко. – Посватался сын небесного хозяина к деве‑луне, но холодна и своенравна была ночная красавица и ответила юноше так: «Многие ко мне приходят и клянутся в любви, но не всякий ее достоин, и лишь тому, кто докажет, что действительно любит меня всем сердцем, подарю и я свою любовь. Готов ли ты к испытаниям?»
«Готов», – отвечал сын неба, ибо был силен, храбр и мудр.
«Тогда тебя ждут три задачи, и, коли решишь их все, получишь меня в жены до окончания времен, – рекла дева. – Предстоит тебе поймать в небесных лесах Старого Лося, запрячь его в сани и въехать так ко мне на двор. Предстоит тебе отправиться на палящий полдень, где у края неба обитает в Огненных горах Великая Змея. Силой ли, хитростью должен ты достать и принести мне три чешуйки из ее хвоста. Слышала я, что имеют такие чешуйки волшебное свойство: одна, если посмотреть в нее, показывает, точно в зеркале, все, что было прежде; вторая – все, что есть нынче в любом уголке земли и неба и даже под землей; третья же закрыта будто убрусом, ибо скрывает грядущее. Тот, кто осмелится заглянуть под убрус, падет замертво, ибо узнает будущее и лишится своей свободы. Но тот, у кого есть подобное зеркало, вечно будет прекрасен и молод, поскольку владеет тайной грядущего, хотя она и недоступна».
Замолчала светлоликая дева, и сын неба спросил: «Каково же третье испытание?»
«Оно таково, – отвечала прекрасная. – Далеко на севере высоко поднимается ледяная гора. В горе той по приказу хозяйки неба великим воротом была проделана дыра, в которой растет самый дивный и яркий звездный цветок. Тебе следует сорвать с него всего один лепесток и в руках принести его мне, чтобы он светил, когда я сама устану. А чтобы ты не нарушил условия и не выпустил по пути цветок из рук ни на миг, я сама буду следить в чешуйку‑зеркало, что показывает настоящее».
Омрачилось чело сына неба, тяжко стало на сердце его. Не радостно было выполнять те задачи, но любовь его была сильна и горяча. Поклонился он деве, вышел за порог и пустился в дальний путь
Здесь Мирко опять остановился.
– И как, все он исполнил? – спросила Риита.
– А ты как мыслишь?
– Не знаю, – отвечала она. – Только я бы так никогда не сделала, пусть бы и до конца времен сулило мне это красоту, молодость да богатство. Мне тех звезд достанет, что каждую ночь на небо выходят.
– Они не только в небе, – проговорил Мирко. – У тебя в глазах еще… тоже.
– Вот как? – Риита с любопытством взглянула на него. – Не знала. Никто мне еще такого не говорил. Ты первый. – Она вздохнула. – Ладно, давай попробуем, что там вышло.
Риита встала, сделала пару шагов и, остановившись, добавила:
– А славно с тобой у костра ночевать. Тепло, и говоришь ты складно.
Поднялся и Мирко и направился было к шалашу, где остался его короб.
– Ты куда? – остановила его Риита.
– Да черпачок у меня берестяной в коробе. Пить‑то из чего станем?
– Погоди, не нужно, – махнула рукой Риита. – Мы так, прямо из горшка. Так даже лучше.
Она уже сидела там же, на колоде, только теперь с питьем в руках.
Мирко подошел и остановился перед ней. Она подняла горшочек и протянула ему.
– Отведай, – едва слышно сказали ее губы, и Мирко скорее прочитал это слово, чем услышал. Глаза ее сейчас были теплыми, глубокими и влажными, как само озеро, жившее где‑то рядом в ночи. Волосы немного выбились из‑под венчика и разметались черными прядями, отчего девушка стала еще краше и ближе. Он перевел взгляд чуть ниже, где лежала, подрагивая отчего‑то, нитка зеленых бус, поднимаясь и опускаясь на груди вместе с дыханием.
– Ну что же ты? Пей!
Мирко взял горшочек. Белая звезда плавала в нем, оживленная колебанием воды. Он поднес питье к губам и сделал первый глоток. Никогда до этого не доводилось ему пробовать нечто подобное! Трудно было узнать питье на вкус – оно было и сладким, и горьковатым, и терпким, и вяжущим. И покров лесной поляны был в нем, и свежесть утренней росы, и вековечная сила старого леса, и все, что успела передать окрестным землям мягкая озерная вода. Парень сделал еще несколько глотков. Сразу стало тепло, тело ощутило силу, а душа – легкость.
– Что скажешь? – лукаво, словно зная ответ, спросила Риита. Пока Мирко пил, она, затаив дыхание, смотрела на него.
– Да ты и вправду колдунья, – сказал он тихо. – В жизни такого не пробовал. Не знаю, какое питье Веснянка в травене‑месяце Грому подает, только твое, наверно, не хуже будет.
– Ну так дай я сама испробую! – И девушка осторожно, с почтением даже, приняла из его рук горшочек и, выдохнув, будто решившись на что‑то важное, стала пить.
– И точно, получилось, – прошептала она, оторвавшись. – Тепло как сделалось! Правда?
– Правда. Будто и  не ночь, и не зарев‑месяц. – Мирко расправил плечи. Дышалось в лесу всегда славно, но после нескольких глотков дивного напитка стало так легко и свободно, будто воздух сам собой вливался в грудь. – Кто тебя это делать научил?
– Все понемногу: и мать, и бабушка, и соседи, а больше лес да вот озеро это. А я им благодарна за науку.
– Это как?
– А так, что не боюсь купаться здесь и ночью ходить. А еще, когда травы здесь собираю или варю, всегда с озером поделюсь.
– А нынче что ж? – Мирко интересно стало, как это Риита приносит озеру требу. Да к тому же питье согрело так, что мысль о купании теперь, несмотря на позднее лето, не показалась нелепой.
– И нынче не поздно. – Риита встала. – Пойдешь со мной? – поманила она.
– Пойду. – Мирко шагнул за ней вслед. – Нешто можно за тобой не пойти?
– Можно, – отвечала она.
– Да только не сейчас, – был его ответ.
Мирко не забыл ни о спящем в шалаше Ахти, ни о бродивших по поляне лошадях, на которых снова мог напасть лютый кот. Но сейчас все это показалось ему совершенно невозможным и не стоящим того, чтобы ради этого сидеть как пень у костра.
Риита ступала уверенно, словно видела в темноте так же хорошо, как и при свете дня, и Мирко снова любовался на мягкую и гладкую ее походку без единого лишнего или неловкого движения, на тонкий и гибкий стан, который сейчас могла бы обнимать его рука, и это сейчас не виделось ему ни чем‑то постыдным – для Рииты, ни похотливым – для себя, но безвинным и простым. Все же он не стал пока этого делать, испугавшись, что помешает Риите нести горшочек с травяным настоем.
Они вышли на небольшой лужок, туда, где берег не был подтоплен, не росли камыши и тростник, и только ветла склонилась над темной водой. По пути Риита успела сорвать еще какие‑то травы, цветы и листики, и Мирко подумалось: «А вдруг она и вправду в темноте видит, как кошка?»
– Стой здесь, – тихо, но твердо сказала она ему. – Я близ ивы буду. Не должно тебе слушать, что я говорить стану. Поверь, ни единой скверны к тебе не пристанет, – добавила она серьезно.
– Верю. – Мирко мягко коснулся ее руки чуть выше локтя. – Ступай, делай все как заведено.
Риита подошла к иве, поклонилась низко дереву и, видимо, сказала какие‑то положенные слова. Потом она обратилась к озеру, тоже с поклоном, плеснула из горшочка настоем: звук льющейся воды был негромок, но прозвучал отчетливо и таинственно в недвижной тишине ночи. Затем она по очереди отпустила по воде те травы, что собрала по пути, а после вновь отпила из горшочка. Вслед за этим она поставила его на землю и, распрямившись, напрягшись, точно натянутая струна, глядя куда‑то в пространство, обратилась одновременно к небу, звездам, воздуху, лесу, произнеся длинное и замысловатое заклинание. Потом вздохнула глубоко, получив откуда‑то весть о том, что все было совершено правильно и принесет одну только радость, и позвала:
– Мирко, теперь можешь сюда идти!
Он подошел.
– Красивое дерево, верно? – Она погладила ствол ивы, как что‑то родное, близкое и разумное – совсем не так, как гладят мурлыкающего кота или радостно вертящую хвостом собаку.
– Верно. – Мирко тоже положил ладонь на ствол. Кора была шероховатой, приятной на ощупь и теплой. Он провел рукой вдоль ствола – и дерево, или это только показалось, ответило легким подрагиванием и шелестом серебряной листвы.
– Оно тебя признало, отвечает. Слышишь? – И глаза Рииты опять засветились тихой радостью и удивлением.
Он взял ее ладонь в свою, а другие их руки, хоть и не касавшиеся друг друга, соединяло мудрое дерево, и оба чувствовали это.
– Мирко, – сказала она немного смущенно, – а я ведь не только озеро благодарить сюда шла…
– Знаю, – понял он. – Ты еще искупаться хотела. Травы твои жизни прибавляют. Купайся, конечно, я мешать не стану, к костру отойду.
– Нет, не совсем так. – Девушка слегка сжала его пальцы, и рука ее чуть‑чуть дрожала. – Чего мне тебя стесняться или бояться? Или ты разбойник какой, или оборотень? Вместе купаться будем, тебе тоже нужно – озеро так рассудило.
Мирко ждал этого, и только волнение, сковавшее его, не дало запрыгать, как мальчишке, от восторга. И он спросил осторожно и приглушенно, хотя голос все равно выдавал:
– Пристало ли девушке с молодцем купаться вместе? А ну, узнает кто?
Риита засмеялась тихо и светло:
– Разве тут есть худое? На Купалу все купаются – и ничего.
– Сейчас ведь не Купала!
– Что с того? Или Лада только людям благосклонна? Или ты зарекся с девицей какой? Или я жена чужая?
При слове «зарекся» Мирко ясно представил поросший сосной кряж, древнее святилище и каменное, прекрасное, точно застывшая песня, лицо женщины, столь же молодое и манящее, как лицо Рииты. Но богиня осталась там, на севере, в каменных оковах, девушка же была рядом – живая, горячая, близкая сердцу. Хотя на миг ему и показалось, что эти лица чем‑то неуловимо, немыслимо, запредельно схожи.
– О чем задумался, добрый молодец? – Риита приблизилась к нему почти вплотную, и он ощутил на щеке ее свежее дыхание. – Или все сомневаешься, не мавка ли я? – Она сделала притворно большие русалочьи глаза, и пальцами принялась щекотать тихонько его запястье, незаметно перебираясь вверх по руке.
– А это и не важно вовсе. – Мирко перестал более смущаться и наконец сделал то, что хотел, – обнял девичий стан и привлек Рииту к себе. – Разве русалка – не девушка? Да все равно ты русалка, коли одна в ночи по лесу ходишь.
– Пускай, – прошептала Риита. – Давай купаться. Он не сразу отпустил ее, а отпустив, снял куртку из овчины и рубаху, скинул сапоги и онучи. Риита стояла против него и смотрела.
Он взглянул на нее вопросительно.
– Или мне отвернуться?
– Зачем? – сказала она ласково. – Нешто русалке пристало бояться того же, что и людям? Смотри, какая я красивая!
Она сняла венок и драгоценный венчик, осторожно положила их на траву, подняла одно из полотен поневы – Мирко увидел расшитый все теми же папоротниками подол рубашки – и наклонилась развязать шнурки на черевичках.
– Помоги, – попросила она.
Мирко присел перед ней и непослушными пальцами стал развязывать затяжки. Девушка приподняла ногу, и он осторожно снял обувку, а затем и носочки‑копытца.
– Дальше я сама, – остановила его Риита. Она сняла поневу, оставшись в одной рубашке. – Что, хороша? – спросила она, озорно глянув на Мирко.
– Чудо как хороша! – отвечал он. Напряжение ушло из тела, и голос теперь звучал твердо и чисто.
– Тогда смотри, да не ослепни! – И Риита скинула рубашку. На черном покрове ночи нагота девичьего тела действительно светилась, но не неприступной звездной ясностью или лунным серебром, а светом жизни, молодости и тайны, трепетным светом любви. И настолько нежно было это тело, что, казалось, взором можно было проницать его. Но Мирко не ослеп – напротив, глаз отвести не мог, созерцая красу.
– Руку дай! – сказала Риита.
– Нет, – ответил Мирко. – Коль русалке в руки даваться нельзя, то самому ее взять нужно! – И он, легко подхватив девушку на руки, пошел в воду.
Тело, освобожденное от одежды, радостным возбуждением отозвалось ночной прохладе. Но зябко не было, наоборот, каждый кусочек плоти, казалось, ликовал, сливаясь с воздухом и удивительно теплой водой, лесом и плотью другого, такого же горячего и страстного тела.
Мирко внес ее в воду, не отрывая взгляда от ее глаз, цвет которых так и не мог понять, и зовущих губ.
– Отпусти меня теперь, – попросила Риита. Он выполнил ее просьбу. – Сначала надо в воде озерной омыться, а уж потом… – И она обещающе улыбнулась.
Она оттолкнулась от плотного песчаного дна и поплыла в темноту почти без всплеска, только тонкие русалочьи руки мелькнули. Мирко, чтобы не терять ее, кинулся вслед.
Сколько так плавали они рядом, касаясь друг друга время от времени. Звезды были над ними – звезды небесного купола, звезды, отраженные в зеркале озера, плыли вокруг них, а глядя вниз, в глубину, они тоже видели звезды: и синие и холодные подводные огни, и павшие некогда с неба и уснувшие в озере светила, и просто донные отражения звезд, высоко стоящих в небе. Звездная вода омывала и очищала людей, и сами они чувствовали себя не менее чем потомками звезд. Да так, по сути, оно и было, ведь приходит душа человека с высот звездой и уходит Млечным Путем туда же.
Вышли они на берег, то есть Мирко вынес девушку на руках там, где и входили, – у ивы. Риита безошибочно выплыла туда вопреки мраку ночи.
– А теперь сорви вон той травы, – указала она, – да разотри меня ею. А я тебя, и холодно не будет.
Мирко сделал, как она велела, хотя опять удивился, как это она может различить в темноте нужные травы? Или так хорошо помнит, что и где растет по берегу озера? Но трава и вправду разогрела – распалила тело пуще натопленной печи. Мирко сжал девушку в объятиях, но она мягко отстранилась.
– Погоди, подивись еще! – И не успел Мирко глазом моргнуть, как Риита вынула из игольника костяной резной гребень, устроилась на наклоненном стволе ивы и принялась расчесывать свои долгие влажные волосы. И тут‑то Мирко понял, что давеча у костра не обманулся: волосы у Рииты были черные, но с явственным зеленым отливом, и вода не то что капала с них, как бывает после купания, а прямо ручьем бежала на землю.
– Что, Мирко? – Она запрокинула голову, и волосы шелковой волной закрыли одно ее плечо, заманчиво обнажив другое. – Полюбилась тебе девушка земная, говорил, что и русалку полюбишь. А полюбишь ли?
Парень глазам не верил. Пред ним действительно была русалка, самая настоящая, такая, как в сказках, – вот почему и в темноте Риита видела, как днем, потому и ночью ходила одна, чего никогда деревенская девушка не сделает. Да и краше была Риита любой красавицы.
Только сейчас Мирко не боялся ни чар колдовских, ни воды, ни страшных сказок. А нитка бус – единственная одежда Рииты, если не считать бисерного обруча, – делала ее еще более манящей.
– Ужели думала, что откажусь? – молвил он нежно. – Полюблю и русалку. Уже полюбил.
Он шагнул к дереву, она скользнула ему на руки, и он понес ее туда, где трава казалась гуще и шелковистее. Уста их слились, и губы русалочьи были сладки, как прозрачный желтый мед, и горьковаты, как трава‑полынь…
На всю жизнь запомнил Мирко эту ночь, и как ни была она длинна, всегда казалась короткой, слишком короткой и невозвратимой.
Они лежали, обнявшись, на пахнущей свежестью и печалью траве, когда восточный край неба стал верескового цвета, и звезды стали тускнеть. Из сумрака, ступая почти неслышно, вышел высокий белый конь, потянулся мордой к Мирко, и в лицо пахнуло добрым, понимающим теплом.
– Как же нам дальше? – спросила Риита. – Нельзя ведь земному человеку с мавкой быть.
– Верно, нельзя, – откликнулся Мирко. – Человек без других людей не может, а они русалку к себе не примут.
– Да кабы и приняли, а не житье мавке у людей. Они помолчали.
– Скажи, а правду сказывают про того колдуна и русалку? – спросил отчего‑то Мирко.
– Правду, – отвечала Риита. – Только и то правда, что грех на нем был – за то и наказан оказался. Да еще русалки ведь и не было никакой – то марево было, видение, на него насланное.
– Сколько ж лет тебе, Риита? – обняв ее крепче, чтобы чувствовать, как бьется ее сердце, то ли спросил, то ли просто так сказал Мирко.
– Не знаю. Ни как родилась, не помню, ни как русалкой оказалась, не знаю и как в девушку назад превратиться. Говорят, что если мавку расколдовать, тотчас вся красота ее пропадет, и обернется она старухой древней, а то и вовсе мертвой. Только вряд ли это правда – ни с кем еще такого не бывало.
– Не надо такого, ты мне так любезней, с волосами зелеными.
– Знаю, – вздохнула Риита. – Только ведь зимой мы, что щуки, спим под водой в тростниках да водорослях. А как тебе тогда?
Мирко помедлил с ответом.
– Тяжело такое сказать, – начал он, – но придется. Здесь остаться я не могу, и без тебя мне худо будет. Земля, я думаю, не только хлебом да железом жива, волшебства всякие тоже иногда встречаются. А раз так, то где‑то и для нас с тобой разгадка отыщется.
Риита положила голову ему на плечо, коснувшись губами его щеки.
– Сколько ж времени минет, а?
– Кто ж знает? Может, месяц, а может, и годы. Тебе ведь время нипочем.
– А ты?
– Что я, – задумчиво проговорил Мирко. – Молодой к тебе вернусь – все ладно будет. А коли старый – сама выберешь: примешь – хорошо, прогонишь – и то не страшно. Человек все одно умирает, а секрет, мною добытый, глядишь, еще кому сгодится.
– Не говори так, – с мукой в голосе промолвила Риита. – Никто боле мне не нужен. А если не найдется разгадки на этот секрет?
– Найдется. Не секрет, так место такое откроется, где можно человеку и мавке без зазрения быть. Вот и дядя Неупокой мне наказывал, что прежде должен человек место себе найти, а там и другое все прибудет.
– Не знаю, Мирко. – Риита откинулась головой на руку Мирко. – Верно, прав ты. И мне тогда там место будет, где и тебе. Ну а если и места такого нет?
– Знать, нитка‑участь такая. Остистая. – Мирко приподнялся на локте, любуясь на Рииту.
– Остистая, – усмехнулась горько девушка. – Что за птица такая – душа человечья? Всюду утеху найдет, и в том, что мимо сада‑Ирия пролетит, тоже! Что ж сказать тебе? Ступай, Мирко, только обними меня напоследок еще раз.
Алая заря тронула восточный небоскат, и кони, сытые и довольные долгим отдыхом, бродили по поляне или с тихим ржанием катались по росной траве. А Мирко и Риита все никак не могли расстаться.
– Пойдем в росе искупаемся, – сказал он наконец. – Ахти ведь поспит еще?
– Пойдем, – отвечала она. – Он столь проспит, сколь я здесь с тобой буду. Одно жаль: нехитрое это колдовство нам не поможет.
Она поднялась, потянулась вверх, прогнувшись, нимало не стесняясь своей наготы.
– Ладно, будет тут горевать. Разве то не сладко, что мы здесь повстречались? Догоняй! – крикнула она и побежала по поляне.
Мирко вскочил одним махом и бросился вслед за ней.
Роса была обильная и обжигающе холодная, жесткие стебли высокой травы хлестали по телу, и скоро оно стало гореть, будто после банного веника. Долго еще потом качались перед глазами побледневшие, но еще не опавшие цветки иван‑чая и марьянника.
Роса смыла все, что тяготило душу, и возвращались они к серебристой своей иве, будто заново узнав друг друга, с легким сердцем, готовым к долгой, но преходящей разлуке.
– Ничего у тебя просить не стану, – говорила Риита, когда они уже оделись, хотя сладкое любопытство не спешило их оставить. – Сам ты все обещал, что я только хотела. Слово твое, неволить не буду. Потому нехорошо клясться, лучше правду молвить.
– Что ж тебе еще рассказать? – растерялся Мирко, кладя голову ей на колени. – Спрашивай, милая, душой кривить не буду.
– Вот что мне скажи. Мне ты свое слово дал, только судьба, сам говоришь, остиста. Нет ли у тебя за спиной ости такой, чтобы слову твоему помехой была?
Мирко, готовый уже сказать решительно: «Нет», – задумался на миг, и тут снова встал меж ним и целым светом дивный лик каменной богини. И словно коснулось его губ тепло того камня, и стеной окружила глухая, древняя тишь заповедного места, и он, не в силах солгать, твердо произнес: «Есть».
И рассказал Риите‑русалке, как по дороге сюда набрел на старые, ведущие вверх ступени.
– Вот оно как, – проговорила Риита. – Должно быть, и впрямь не понять нам, лесным, души человечьей. А вот людям иной раз век мимо доли проходить да ее не увидеть. – Она помолчала. – Ладно, и то не горе. Пора уже. Пойдем к опушке, там валун‑камень лежит. Говорят, его еще волоты оставили. Там же и встретимся, если приведется.
Мирко снова взял ее, молча, на руки и пронес до опушки.
У камня он осторожно опустил девушку, а она погладила его по жестким русым волосам.
– Солнце сейчас покажется. Вот с первым лучиком – ты не пугайся – я и исчезну, будто растаю.
– Дай поцеловать тебя еще раз, – попросил Мирко. Она не противилась, хотя и этот раз оказался далеко не последним.
– Нет ли у тебя чего на память мне? – спросил он, когда солнце уж действительно вот‑вот должно было сверкнуть первым золотым лучом.
– Вот, возьми. – Она вынула из кармана и отдала ему белый платочек, вышитый по кайме все тем же узором – папоротниковым листом.
– А это тебе. – Мирко раскрыл ладонь, на которой лежало стальное кольцо с усиками для завязок, усеянное серебряными шариками, на каждом из которых была вытравлена сказочная птица‑Алконост.
– Бери, – прибавил он, – это я сам у торговых людей выменял. Все берег, не знал для кого. Теперь время пришло.
– Красивое, – залюбовалась на кольцо Риита. – Хоть русалке серебра и не надобно. Венчик, он, сколько себя помню, на мне был, а от тебя возьму. Все. Солнце восходит. Погляди на меня, любый мой, да, может, поймешь что.
Из‑за горизонта брызнули первые золотые капли, упали на черные вершины елей, и рассветный ветер шевелил уснувшую хвою.
Девушка отступила за валун, и сей же миг, взглянув ей в лицо, Мирко ахнул и ухватился за камень, чтоб не упасть: лицо Рииты‑русалки неуловимо преобразилось, явив черты той, заветной богини, что осталась на сосновом кряже.
– Риита! – крикнул он с отчаянием и рванулся к ней, но было поздно.
– Ничего‑то ты не понял! Жди! – не шепнули, а нарисовали ее губы, и вся она, как была, исчезла, канула, истаяла в росном воздухе. Только белый вышитый платочек остался у него в руке.
Мирко, ощутивший разом всю тяжесть бессонной ночи, едва передвигая ставшие свинцовыми ноги, побрел к шалашу.
«Как же так случилось?» – вертелось в голове.
Чего же не понял он, что упустил? Какую тайну разгадать не сумел?
«Мимо доли проходить да ее не увидеть». «Мимо сада‑Ирия пролетит – не заметит». Не могла, значит, она ему сказать, хоть и ведала, тайну эту. Заклятие какое на ней лежало или зарок, может? В том ли дело, что не распознал он в Риите богиню? Или, может, что про бусину не рассказал? Да при чем тут бусина! Нет, верно, в том причина, что не узнал. Выходит, надо теперь по земле идти, людей расспрашивать, что за дева‑богиня такая, и как к ней доступ найти, и какое таинство здесь сокрыто.
И немочь тотчас отступила. Мирко поднял голову. Зеленый лесной мир просыпался. Щебетали, радуясь солнышку, птицы, поднимались, сбрасывая дремотную росу, травы, начинали свой долгий разговор сосны. Навстречу шли чинно, бок о бок, два коня: справа – его избранник, белый, с умными фиалковыми глазами, а слева – вороной, – могучий, будто из единой громовой глыбы вытесанный, блестящий холеной шерстью, хитро, но беззлобно косивший на человека горящим зраком. Мирко поравнялся с конями и, обняв их за крепкие послушные шеи, прижался лицом к влажным от росы мордам. Кони, понятно, ничего не сказали на это, только дышали тепло и ласково, покачивая вверх‑вниз головами.
Мирко в последний раз обернулся к валуну, где расстался с Риитой. На темной груди камня, едва заметный, затертый временем, красовался, неизвестно когда и кем вытесанный здесь, знак. 

Если спросишь ты случайно:
«Отчего сегодня в вечер
Белых птиц кружилась стая?» –
Я тебе на все отвечу:

Для чего я эту песню
Ночью ясной, ночью поздней
Бросил в небо Семизвездью,
Подарил падучим звездам.

Из дому поутру выйдешь
В холод, позабыв о лете,
На крыльцо и вдруг увидишь
Розу в первом белом цвете.

То не эльфы ли резвились
Под Охотника луною?
– Нет, они не проносились
Ночью нашей стороною.

– Не луны ли блики возле
На траве всю ночь играли?
– Нет, они здесь не замерзли,
Розой белою не стали.

Если спросишь ты случайно
У меня про этот вечер,
Я отвечу – то не тайна –
Обо всем тебе отвечу.

Меж холмов страны зеленой
Побегу проворной речкой,
Струй студеных перезвоном
На твои слова отвечу.

Листопадными ветрами
Прошумлю багряной рощей
И луны осенней снами
Я тебе отвечу ночью.

Стану смурыми холмами,
Их глухой и темной речи
Научусь и их словами
На твои слова отвечу.

Мне заклятье ворон скажет –
Обернусь огнем Самайна –
Посмотри, как пламя пляшет
И разгадывает тайны.

Колдовским узором стану,
На серебряном колечке
Напишу искусной сканью –
На твои слова отвечу.

Если спросишь ты случайно –
Только ты меня не спросишь!
Тает в небе ночь Самайна,
На крыльцо ты не выходишь.

Ни о чем меня не спросишь,
И колечко в реку канет,
Облетит ночная роща,
Говорить она не станет.

В очаге погаснет пламя,
Ворон, крылья распластавши,
Улетит по‑над холмами
На вершину черной башни.

Отчего белела стая
На Самайна черный вечер? –
У меня ты не узнаешь,
И тебе я не отвечу.

VI. СААРИМЯКИ

Что было раньше: дом у дороги или сама дорога? Глупый вопрос, ибо нет на земле ни места, ни дома, и только дорога есть всегда. Потому‑то и нет на земле ни тепла, ни счастья: счастье уносит с собой дорога, она же и уводит от тепла тех, кто идет по ней за счастьем. И с каждой верстой все более видно, что желтые окошки теплого дома невозвратно остались за поворотом, а счастья нет, сколь ни щедра судьба на любовь и злато. Даже безжалостное время одолимо: стоят непобедимые пирамиды, звучат строки каменной летописи, прозорливый взгляд потомков ловит отблески прошлого во тьме подземелий и догоняет отраженные лучи все видевших звезд  – только дорога ускользает, не ведая ни начала, ни конца. И нет нигде места идущему по ней  – кто же примет его, чужестранца, без рода и племени? Дорогу осилит идущий? Еще большая глупость. Что значит «осилит»? Награду? Высшая награда  – знание – горька, как тысяча цветков полыни. За каждым новым холмом лежит разгадка некой тайны, а дальше встают новые холмы, с вершин которых загадочно улыбаются каменные статуи, и бормочут с полуразрушенных, разбитых плит неведомые письмена, говоря лишь о том, что все твои тайны – малая доля того, что знали прошедшие здесь до тебя. Каждая трещина  б сухой земле, каждый камешек в дорожной пыли, каждая капля дождя значит больше, чем все твои наблюдения. Любовь, как птица паря над тобой, сверкает манящим оперением, и ты спешишь за ней, не замечая, как миновал росстань. И вот уже только зловещий вороний крик тает в вышине, приветствуя тебя в неведомом и пустынном краю, и свинцовые воды осенней реки рокочут под древним каменным мостом, и последний приют остался далеко за спиной. Одно бледное дневное светило сквозь плотную пелену сопровождает тебя в еще более далекие и странные земли, полные туманов, марева и мглы… 

– Мирко, куда ты подевался? – раздался вдруг звонкий голос Ахти.
– Здесь я! – прокричал мякша в ответ, – Коней веду!
– Добро! Веди! Я сейчас лепешки печь стану! Мирко не стал смотреть знак, высеченный на камне: ему не хотелось подходить ни к валуну, ни к озеру, – вообще приходить в эти края до тех пор, пока не обретет ответа на свой вопрос. Ради этого он готов был исходить вдоль и поперек всю землю и даже те места, что виделись внутри бусины, сколько бы времени на это ни понадобилось, пусть и вся жизнь.
Он вышел к шалашу. Ахти уже умылся в озере и теперь хлопотал вокруг костра.
– Что ходил так далеко? – спросил он, ловко приготовляя ячменные лепешки, вкладывая внутрь съедобные корешки и травы.
– Кони прогуляться захотели. – Мирко похлопал белого и вороного по гладким шеям. Те, будто подтверждая его слова, покивали умными головами, потряхивая гривами. – Экие красавцы! – засмеялся Мирко. – Видишь, кивают?!
– Вижу, – улыбнулся хиитола, и белые волосы его, намоченные на лбу озерной водой, рассыпались туда‑сюда, как у внезапно застигнутого домового. – Встретил кого на опушке?
– А то как же, – отвечал мякша, подсаживаясь к Ахти. – Девицу красную видел: волосы черные, долгие, венчик серебряный, понева синяя в клетку, на ногах черевички…
– Постой! – прервал вдруг его Ахти. – Какова, говоришь, девица?
Мирко повторил описание и добавил:
– Очи черны, брови густы, с лица красива, да не полна, нос прям, губы алы, тонки, а ресницы – что крыла у бабочки, кожа бела…– Лицо Рииты неотрывно было теперь перед ним. – Сама стройна, что береза, пояс шерстяной вязаный…
– Ой, это же Хилка! – чуть не закричал Ахти. – Где она? – Парень вскочил, готовый бежать сломя голову, куда покажут.
– Постой! – Мирко растерялся, никак не ожидая столь внезапного поворота событий. – Убежала она, меня испугалась, видно. Только вот платок оборонила. – И он протянул белый платочек.
Ахти схватил его, развернул, осмотрел вышивку и как‑то сразу обмяк и вялым жестом отдал платок назад.
– Нет, не она то была. Нет у нее таких, – проговорил он бесцветным голосом и присел на корточки, уронив голову на руки.
Мирко ничего не стал говорить, а только разложил лепешки на горячих угольях.
Теперь‑то мякша знал, что творилось в душе у его попутчика, – самому было не легче. Но его хотя бы ревность не мучила, а потому Ахти был достоин сочувствия.
«Надо же, как извелся, – думал Мирко. – В каждой девице ему Хилка мерещится. На вид покладист да ровен, что эти сосны. А как о ней подумает, так хворост подальше убирать нужно».
Немудреная трапеза прошла в молчании: каждый думал о своем, и мысли эти были не радостны.
Шалаш разбирать они не стали, но кострище зарыли и завалили сырым мхом и травой: огонь требовал особого отношения. Оставили и баннику: кусок ржаного хлеба, что остался еще со встречи с Антеро, густо посыпанный крупной солью, да набрали свежей воды в кадушку.
– Пошли, что ли? – спросил Мирко, осматривая место ночлега и мысленно прощаясь с серебристой ивой, мягкой травой и черно блестящим озером.
– Пошли, – кивнул Ахти, и они зашагали прочь по едва заметной стежке.
– Далече ли Сааримяки? – осведомился мякша.
– После полудня придем, – отвечал хиитола.
– Чего ж ты тогда всполошился? Разве пойдет девушка после русальной недели, до света, одна через лес, да еще в такое место? – постарался урезонить парня Мирко.
– Правда, вряд ли, – вздохнул Ахти. – Что же поделаешь, коли мне за каждой сосной видится, будто это ее понева мелькнула?
Ахти посмотрел вокруг грустными васильковыми глазами.
Солнце вставало во всей своей золотой красе, свечи сосен зажигались янтарем, все живое в лесу отзывалось на ласковое касание тепла, и только двое молодых, сильных мужчин шли с угрюмой тяжестью на сердце.
Когда по расчетам Мирко деревня должна уж была вот‑вот показаться, тропа и вовсе заглохла.
Вид у его спутника был до того безучастный и потерянный, что Мирко начал беспокоиться, не помутилось ли у парня ненароком в голове от несладких раздумий.
– Мы туда ли идем? – окликнул он Ахти.
Тот обернулся, поглядел куда‑то мимо Мирко и ответил:
– Не сомневайся, туда. Этой дорогой мы не ездим. На север вообще из Сааримяки проезжего пути нет.
– То есть как это «нет»? – изумился мякша. – А как же путь вверх по Хойре‑реке?
– Это есть, конечно, – Ахти вроде разговорился и вышел ненадолго из любовного оцепенения, – только выходит он сначала на юг, а потом к северо‑западу забирает.
– Зачем так? – не понял Мирко. – Деревня ваша, видно, большая, а торная дорога в стороне идет? – Этого толком никто не знает. Говорят, конечно, что дом у дороги ставить к несчастью, но это болтовня все. Мирко про себя подумал: «Скажи кто такое лет двадцать назад, так выпороли бы, отец говорил. А сейчас ничего! Да что там, я ведь и сам таков!» – Что же на деле? – спросил он. – Опять‑таки толком никто не ведает, но колдуны такие басни рассказывали, что много‑много лет назад, так много, что и представить нельзя, жил в этих местах народ один, и в Чети, и в Мякищах у вас. Кое‑где, мол, даже святилища и развалины остались. И воевал тот народ с кем‑то, кто с севера шел. Что там в конце концов сталось, никто не помнит, но дорог на север с тех пор никто в четских лесах не ведет, окольным путем схитрить норовят. А ведь не всякий купец крюка давать станет, – подытожил Ахти.
– Да, мудрено прадеды наши придумали, – согласился Мирко. «Святилища, говорит, древние, развалины. Не на того ли народа капище я на кряже наткнулся? – подумал мякша и тут же отмел забрезжившую было догадку. – Нет, такое время ни один камень не выстоит. Верно, позже ту женщину каменную поставили, много позже».
Деревня открылась неожиданно. Кусты бересклета, вытянувшиеся здесь чуть не в два человеческих роста, расступились, открыв неглубокую круглую ложбину с пологими травянистыми склонами, где поля перемежались сенокосами. Посреди ложбины из изумрудной травы, словно спина гигантской древней рыбы, вставал высокий крутой холм. Время, дожди, снега и  ветры сделали свое разрушительное дело: холм был уже сильно сточен, оброс жирком – плодородной почвой, покрылся песком, но под этим наносным слоем таилась нерушимая каменная основа, и внимательный взгляд человека не мог этого не заметить. У южного склона лежало озеро, северная же часть холма была пуста – там росла трава да чуть поднимался лес‑молодняк. Деревня, конечно, обитала на южном и юго‑западном склонах, только на самой вершине можно было разглядеть зеленые травяные крыши полуземлянок.
С севера лес наступал на деревню – до холма было саженей сто, не более, и зеленые пальцы Великой Чети осторожно прощупывали новое пространство навстречу полудню. Люди не продвигались в Четь на север, но и лесу распространяться не давали – видны были вырубки и выжженные плеши.
Пора стояла горячая: заканчивалась жатва, начинался сев озимых. В эти нежаркие часы до полудня все, кто мог, вышли в поле, и Мирко стало совестно, что он сейчас не помогает своим дома, в Холминках, а идет‑бредет неведомо куда, ищет непонятно что. Правду сказать, он был несправедлив к себе, ведь Холминки как‑никак располагались гораздо севернее, и тамошние леса не могли быть надежной защитой от холодного дыхания Снежного Поля и ползущих с макушки земли ледников. Поэтому жатва в его краях уже окончилась: помня о злых зимах последних лет, сельчане поспешали, как могли, и Мирко успел потрудиться на славу. Сев – иное дело, здесь хвастаться было нечем. Именно между жатвой и севом покинул мякша родные места. И хотя минуло всего несколько дней, казалось, было это уже так давно, словно приснилось. Мирко любил работать в поле не меньше, чем полесовничать: косить, скирдовать, молотить, веять – все это нравилось ему, вызывало радостное чувство близости к земле, к живому зерну, хранящему великий секрет жизни. Но больше всего любил Мирко сев, когда мужчины из Холминок, крепкие, сильные, загорелые после жатвы, выходили поутру на вспаханное поле и, раздевшись донага, шли навстречу солнцу и ветру. Длинными, неспешными движениями они разбрасывали зерна, бережно хранимые с прошлого лета, чтобы свершился вновь круг жизни: все, что взято у земли, в нее уйдет, и все, что ушло, возвернется сторицей.
И еще Мирко недоумевал, как же отпустили куда‑то в это время Ахти – парня работящего и умелого. Антеро – это понятно, его, видно, перестали брать в расчет, да и к осенним работам в Мякищах он должен был поспеть. Ахти же был необходим общине, и, значит, очень серьезной должна быть причина, раз его отрядили вдогон.
– У вас как, – обратился Мирко к Ахти, – все общее на селе или каждый на своей полосе хозяйничает?
– И так, и этак. Кое‑что под паром оставляем, кое‑что всей деревней делаем – то земля общинная, с нее первой начинают. А уж потом и для себя, кому надобность есть. – Как же тебя‑то отпустили – не время ведь по лесам бегать?
– Вышло так…– Ахти опять погрустнел, и Мирко уж сам не рад был, что задал такой вопрос– Общинное поле и я делал, – пояснил хиитола, – а своим‑то я и теперь пригожусь. – Мирко показалось, что, подумав о предстоящей работе, Ахти повеселел, и у него тоже отлегло.
На северной стороне засеянных полей было немного, все больше шли сенокосы. Сено уже было сметено в стога, чтобы грядущие ветра и дожди его не попортили. На полях дела тоже шли по‑разному: кое‑где уже стояли ровные скирды, где‑то жито было еще на корню, и любо было смотреть, как качаются спелые, налитые силой колосья. На трех участках трудились семьями – от мала до велика. Все были в рабочей одеже, но видно, что для такого важного дела принарядились – скромно, но затейливо, кто как мог. У девушек – расшитые рубахи, в волосах – цветные ленты, венчики. Замужние женщины закрывали голову платком, и у каждой он был повязан по‑своему, а у иных платок был и вовсе узорный. Вестимо, не обошлось и без колец, гривней, обручей и, конечно, оберегов. По ним‑то Мирко сразу понял, что Антеро говорил правду: в Сааримяки полешуки и хиитола перемешались так, что и наряды, и верования как‑то соединились. Например, у одной из девушек, одетой в передник поверх рубахи, у плеча висел оберег – конек, а у другой, в поневе, к поясу была привешена на серебряном кольце гусыня.
Стежка пролегала мимо полоски, где трудились трое: седой сухощавый старик‑хиитола и двое ребятишек – девочка лет тринадцати и мальчишка, годком младше. Волосы деда, длинные и прямые, перехватывал пестрый лобный ремешок, о возрасте девочки Мирко легко догадался по числу нитей, унизанных медными и оловянными бляшками, из которых состоял ее венчик – их было ровно тринадцать. Мальчишка в чистой белой рубахе, по вороту и рукавам которой шла сине‑красная вышивка, где переплетались знаки солнечного колеса и толстые утки, был голубоглазый, курносый и белоголовый, как Ахти. Работал он так невозмутимо и солидно, будто всегда только этим и занимался, только кончик языка от усердия незаметно высунулся наружу. Девочка же, видно, вышла в родню со стороны полешуков: ее волосы – густые, длинные – были русые, с медным отливом, лоб высокий, губы полные, брови густые и ровные, лицо округлое, белое, а глаза чистые и синие, как небо. Понева ее была оторочена двумя рядами белой тесьмы, а рубаху украшал восходящий солнечный круг со многими лучами. Трудилась она плавно, старательно, и порой, бросив заботливый взгляд на двоих своих мужчин, совсем по‑матерински вздыхала.
Но самой замечательной личностью среди них был все же дед. Помимо головной узорной повязки носил он еще медный обруч на левой руке, а порты у него были и вовсе несуразные – крашеные в мелкую синюю полоску. Хоть ему было уж далеко за пять десятков, а то и поболее, держался дед молодо и незаметно подсматривал хитрым зеленым глазом за ребятами, не забывая ни о своей работе, ни о том, что творится вообще вокруг. Птица высоко в небе пролетит, мышь напуганная шмыгнет в траве – такой все приметит. Приметил он, знамо дело, и односельчанина Ахти, и чужака Мирко, и девять добрых коней.
Когда они поравнялись с работающими, дед, сделав вид, что у него устала спина, распрямился и утер рукавом пот с лица. Все его морщинистое лицо – крючковатый нос, озорные умные глаза, сухие губы, белые пышные усы, набитый на диво ровными и белыми зубами рот – являло собой любопытство и доброжелательство.
Ахти и Мирко приветствовали старшего первыми, низко поклонясь ему:
– Поздорову тебе, дедушка Рейо!
– Здоровы будьте, уважаемый! Милостей вам от Гречуха!
– И ты здравствуй, Ахти! Гостя, гляжу, привел?
– Да, из самих Мякищей. Его Мирко зовут, – представил мякшу Ахти.
– Мирко, значит, – повторил дед. – Ну а меня, сам слышал, Рейо кличут. А это вот внучки мои.
Услышав, что их упомянули, ребята прервали ненадолго работу: девочка поклонилась, то же сделал и мальчик, после чего они вернулись к делу, но теперь с любопытством нет‑нет и посматривали на пришельца, а больше на красавцев‑коней.
– Воротился, значит, – сказал дед, глядя пристально на Ахти. – Скоро ты. Ну ладно, после все расскажешь, сейчас не время. А ты, Мирко, – обратился он к мякше, – коней, должно, на торг ведешь?
Парень не сразу нашелся, что ответить: они как‑то не удосужились договориться, что будут врать в Сааримяки. Сейчас же первое, что пришло Мирко в голову, было: «А ведь ночью Риита так же меня спрашивала!»
– Ну да, коневод я, – ответил он, хотя понял сразу: деду сочинять бесполезно, да и за три стрелища видно, какой из Мирко торговец!
– Что ж, удачи тебе, – пожевав губами, церемонно пожелал старик. – Ты у нас на денек задержишься, верно?
– Ага, остановится у меня, – подтвердил Ахти.
– Вот там и перемолвимся еще словечком. Как есть ты и впрямь из самых Мякищей, надобно мне тебя порасспросить кое о чем, – пояснил дед Рейо. – Ступайте, молодцы. Доброго тебе, Мирко, отдыха. И кони у тебя славные, у хорошего, знать, хозяина, – похвалил он.
– Благодарствуйте, – еще раз вежливо поклонился ему Мирко.
Дед усмехнулся в усы, пробормотал нечто вроде: «Ишь ты, вежливый!», но ничего более не сказал и снова принялся за работу. Делал он все очень уверенно, твердо, без лишних усилий, но с душой, будто узор хитрый сочинял.
Пройдя подальше, Мирко заметил под кустами лещины крынки с молоком, корзиночку с сырами и свежим хлебом, заботливо укрытые в тени от полуденного зноя, и ему снова вспомнились Холминки, брусничный квас, ловкие руки сестер, что держали одинаково искусно и серп, и скалку, и коровье вымя; и белесое даже в зареве‑месяце мякищенское небо, пахнущее полынью и соснами.
А зной уж встал над полями, и вскоре жатва должна была на время приостановиться, чтобы не гневить богов и дать роздых самим труженикам, а также и деду‑полевику, избегавшемуся уже, ускользая от острого серпа в оставшиеся колосья. Только плясунья – красная девица‑полудница выходила сейчас в поле посмотреть, не работает ли кто без удержу и почтения, да поискать спящих на жнитве девушек – порезвиться, потанцевать, чтобы не скучно было одной.
Тропа вилась дальше, меж полей, засеянных ячменем и пшеницей, меж сенокосов и паров. Слева от тропы, на лугу, лениво помахивая хвостами, расхаживали большие черно‑белые коровы под присмотром старушки, вооруженной хворостиной.
Путники перешли канаву по прочным мосткам – по весне, после таяния снега или обильных летних ливней здесь неслась говорливая мутная вода, смешанная с песком и глиной, сейчас же дно было едва влажно и заросло густой осокой. После пошел медленный подъем. Северный склон холма был крут, к тому же выгибался горбом, и солнечные лучи редко освещали его, поэтому земля здесь даже летом оставалась сырой. Здесь росли папоротники, хвощи и прочие влаголюбивые растения. То и дело попадались гранитные валуны и целые куски скал, будто кто‑то швырял их на грудь холма снизу. Ни единого обработанного клочка земли не было на этом склоне, и веяло здесь каким‑то давним холодом и запустением, как будто земля здесь долго и тяжко болела, пребывая до поры в забытьи. Мирко всматривался в молчащие камни, сплетения трещин, темную, скорбную зелень и пытался понять, какая ж беда стряслась здесь многие века тому назад, какие сражения, какой лютый огонь опалили землю. Разговаривать или выспрашивать о чем‑либо Ахти не хотелось: все равно он ничего путного не сказал бы, но созерцание новой непонятной загадки, уводящей к самым истокам времен, заглушило даже мысли о Риите.
Наконец тропа вышла к высокому, саженей в пять, каменному утесу и пошла вдоль него вправо, а склон постепенно перешел в довольно крутую осыпь, крепко схваченную сорными травами, крапивой и кустами жимолости. Да, появись с этой стороны враг, взять такую, саму собой получившуюся стену было бы непросто.
Пройдя вдоль осыпи под стеной шагов двести, Мирко поднял глаза к небу и тут же застыл на месте: на высоте четырех саженей над ним в крепкой гранитной тверди был высечен тот самый знак, который являлся ему последние три дня постоянно.
– Ты чего? – не понял его Ахти, которому пришлось внезапно останавливаться не только самому, но еще и осаживать четырех сильных коней, которые, к слову, слушались Мирко гораздо легче.
– Вон там, – мякша указал наверх, – кто это сотворил?
– А, это, – махнул рукой Ахти. – Пошли вперед, сейчас скажу.
Мирко послушался, вновь тронув лошадей.
– Это Антеро, чудак, постарался, – объяснил хиитола. – Здесь, говорил, этому знаку самое место, он, дескать, грозу северную отвращать будет. Приходил вечерами, а то и ночами лунными, стучал, вымерял. Сделал, в общем. Старики, понятно, не слишком рады были, только мужики сказали: пусть его стучит, в поле работает – и ладно, а так пусть. Раньше бы, вестимо, такого не позволили…
Тропа пошла забирать вокруг холма, гранитная стена все уменьшалась в росте, и наконец Ахти и Мирко вышли к окончанию осыпи – далее она переходила в крутой зеленый откос, взобраться по которому было бы крайне трудно, а зимой и вовсе немыслимо. Выход же наверх запирал здоровенный двухсаженный обломок. Его обращенная к тропе поверхность была гладко срезана и отполирована – то ли дождем и ветром, то ли людьми в баснословные времена. Посредине виднелось стершееся, но еще различимое изображение то ли пирамиды, то ли языка взметнувшегося пламени. Рисунок был груб, но очень выразителен. От самого места веяло чем‑то мрачным и недобрым.
– А это тоже Антеро? – кивнул Мирко в сторону парня.
– Нет, – односложно ответил Ахти.
– А кто?
– Не знаю. Никто не знает, – буркнул хиитола; говорить об этом ему явно не хотелось, – очень давно это случилось, вот и не знает никто. Только место это нечистое. Совсем скверное. Другой тропы нет, вот и ходим здесь. Будь моя воля, я бы этот камень разбил на части да зарыл где‑нибудь в глуши, да поглубже. Жаль, сил не хватит.
– А если всем вместе?
– Пробовали. Только железо затупили, старики так говорят.
Они приблизились к камню. Мирко чуть ли не кожей почувствовал какое‑то потустороннее, кромешное, чужое присутствие. Ему не захотелось остановиться здесь и рассмотреть внимательнее рисунок, да и лошади вели себя неспокойно: прядали ушами, раздували ноздри, а гнедой даже затрясся крупной дрожью, и только ласковое и одобрительное прикосновение хозяина его успокоило.
Отойдя подальше от странного места, Мирко спросил:
– Как же вы тут живете, когда рядом такое… – он задумался, стараясь отыскать верное слово, – такое чудище?
– Живем как‑то, – спокойно сказал Ахти, на которого вновь напала хандра. – Ты не смотри, что на севере все такое смурное. Сейчас к вершине выйдем, там порадуешься.
Поднялись еще немного, и наконец яркое солнце ударило в глаза – они вошли в деревню. Тут Мирко опять остановился.
– Вот что, Ахти, – сказал он. – Покуда мы еще ни с кем не повстречались, давай все ж уговоримся, как отвечать будем, чтобы не дать маху. Старик в поле, конечно, калач тертый, только ведь он про наши с тобой похождения не ведает ничего. Однако же ни на грош он нам не поверил. Что дальше будет?
– Трудно сказать, – пожал плечами Ахти, – Деда Рейо ты не бойся, он зря болтать не станет. Иное дело, сейчас отец да дядя с поля придут, тут‑то расспросы и начнутся. Да и женщины дома. И Хилка, – закончил он задумчиво.
Мирко понял, что добиться чего‑нибудь путного от Ахти теперь нелегко. Он и сам чувствовал себя неважно: от полуденного солнца разморило, ведь не спал, почитай, вторую ночь подряд, а чудесное обретение и непонятная потеря Рииты отзывались гулкой пустотой на сердце.
Но, делать нечего, следовало жить дальше, и жизнь требовала решения обычной задачки: если я так, то будет сяк, а если я этак, то выйдет вот так… Однажды выбранный шаг – уход из дома – привел его на очередную росстань. Путь далее был известен, но требовалось ненадолго задержаться, и иначе было нельзя.
– Давай‑ка присядем, – остановил Мирко своего спутника и сам первый опустился на траву.
Ахти устроился напротив и принялся рассеянно теребить стебель пижмы.
– Вот что, – начал деловито мякша, – про всадников никому и словом нельзя обмолвиться – хлопот не оберешься. Откуда кони? Пускай я коневод буду, хоть и не похож. Скажу, на худой конец, дескать, у нас в Холминках все такие – кто здесь нас, мякшей, знает? Теперь потруднее вопрос: а что за поклажа, что за сбруя, что за седла, отколь такие богатые да разные? Что скажешь, Ахти?
Парень наконец взял труд задуматься и принялся размышлять вслух:
– Ну, схоронить нелегко будет, да и без толку – люди на поле видели, что мы шли с поклажей… Можно сказать, что, мол, коней только с упряжью продаешь…
– Не поверят, – возразил Мирко. – Ты скажи еще, что мы клад в лесу нашли. Вот что, пожалуй, надо говорить: у меня дядя некогда у князя служил, да и не только он, есть еще по Мякищам бывшие воины, они‑то и решили богатую упряжь продать подороже – на что все это им в деревне? А проезжие купцы упряжь у них не берут – вдруг она разбоем взята? В городе же на торгу никому до того дела не будет.
– Не шибко складно, – подытожил Ахти, – но пускай, сгодится. А что ж будем про Антеро сказывать? То же, что и вчера надумали?
– Тут вот что, – рассудил Мирко. – Тебе, прежде чем про Антеро речь пойдет, всенепременно надо будет Хилку найти да сказать ей – хочешь ты того, нет ли – что Антеро жив‑здоров, и что тот человек, я то есть, попозже ей все, как было, поведает, а до того пусть она все слушает да мимо ушей пропускает, хоть и кажет вид, что всему верит. Что Хилке говорить станем, о том
мы особо порешим. А на людях так скажем: пришел ты на берег болота, а тут я с конями. Ну, то‑се, словечком перекинулись, а тут я возьми и скажи, что недавно мне человек встречный на островине случился, тут мы и выяснили, что это как раз Антеро был.
– Так и было, – согласился Ахти. – А потом скажи, что он и тебе стал бусину свою показывать, а ты расспрашивать стал. Вот он тебе, как мимохожему, все и выложил – и про то, как из Сааримяки ушел, и про все другое… – При словах «все другое» Ахти опять погрузился в раздумья.
– Вот уж больно надо было Антеро все мне выкладывать, – фыркнул Мирко. – Видишь ты, Ахти, тут палка о двух концах. Вот, поверят мне, что я и вправду по пути Антеро встретил. А чем я докажу, что действительно у него все выведал? Бусину покажу? Так меня за того же сумасброда сочтут, и это еще хорошо отделаюсь. А ну как колдуном сочтут? А не покажу бусины, что подумают? Врет, скажут. Да и тебе на орехи достанется за то, что наказа не исполнил.
– Да‑а, – протянул Ахти, почесывая затылок.
– Вот так, – подтвердил Мирко, и оба, задумавшись, продолжали сидеть некоторое время, как два каменных изваяния, что оставил на мякищенских холмах среди развалин какой‑то древний народ. Молчание нарушил вороной, который, звякнув сбруей, подошел к Мирко и тронул его ласково за ухо теплыми мягкими губами.
– А что если, – очнулся Ахти, – сделать, как ты тогда вроде пошутил…
– Это про что? – не понял Мирко.
– Когда давеча ты говорил, будто скажешь, что потонул Антеро в болоте, а Хилке да родителям тайком шепнем, как оно по правде было.
– Это бы можно было, только где же я был, пока Антеро в болоте топ? – усомнился Мирко.
– Как где? – Ахти явно понравился придуманный им план, и его совсем было потухшие глаза снова стали чудесно васильковыми. – Не смог подобраться, да и все. Известное ведь дело, Антеро по таким трясинам ходил, куда только эти Суолайнены пролезть могут. Вот и дорвался.
– Что ж, – молвил мякша, поскребши подбородок, – так и сделаем, пожалуй. Только скверно это, – вздохнул он, вспомнив симпатичного и веселого Антеро, такого вдруг искреннего и задушевного, когда дело коснулось его заветной мечты, – скверно о живом говорить, будто сгинул он, не по‑людски.
– Так мы ведь и скажем правду, – горячо заговорил окончательно проснувшийся Ахти, – но только тем скажем, кто ее знать хочет, кому она нужна. А прочие, что же, пускай тем тешатся, что им услышать охота, – и всем легче станет.
– Ой ли, – покачал головой Мирко. – Тебе ли, мне ли судить, кому что следует, кому не следует, кому и от чего лучше, кому хуже. Будто мы про жизнь больше знаем. – Он сорвал одуванчик, повертел, помял в пальцах и бросил в траву с досады: как тут ни говори красно, а дал свое согласие на ложь и наговор на живого человека. – Правда для всех одна, с ней и лучше, наверно… Ладно, делать нечего. Пошли, что ли.
Они поднялись и двинулись к первым домам, поставленным на самой маковке.
– Тебя только не пойму, – обратился Мирко к Ахти. – На болоте ты за Антеро горой стоял, чуть не братом названным рек, а тут напраслину возводить взялся.
Ахти ответил не сразу:
– Видишь, дело какое. Антеро ведь не просто за долей пошел, как ты вот, – он из общины ушел, а это, почитай, как сгинул. Все одно, что волк‑оборотень, – слова давались Ахти с трудом, верно, сам‑то он так не думал. – Не для всех, вестимо, но для деревни – да…
– Вот об этом я не подумал, – задумчиво проговорил мякша, – теперь, коли так, нам, пожалуй, быстрее поверят. Только все не легче от того.
– Не легче, – опустил голову Ахти.
«Знать, надумал что‑то, – решил, поглядев на него, мякша, – а теперь совестит себя. Ничего, разберется. А не разберется, жизнь расставит. Мне бы свое не потерять».
Миновав гороховые посадки, они выбрались на широкую, залитую солнцем вершину. К своему удивлению, Мирко увидел, что самые старые дома деревни расположены именно здесь. Это были давние, еще столбовые (полуземлянки, двери которых уже на три локтя ушли в землю, а бревна вовсе потемнели от времени, так что и резьба на них, охранявшая вход от всякой нечисти, сделалась еле различима. Вот уж воистину священны были в таком жилье сохи и матицы. Двускатные крыши густо заросли травой и клевером, и в одном дворе привязанная к колышку белая коза, нахально забравшись передними копытцами на скат, а задними упершись в землю, с упоением обрывала и потом задумчиво пережевывала сладкие розовые цветки.
Во дворах не было ни души – все были заняты в поле. Останавливаться здесь не было нужды, и путники быстро добрались до того места, где начинался южный склон.
Вид открылся такой, что у Мирко дух перехватило, стало как‑то чище, радостнее на сердце, и смурные, тяжелые думы оставили его, разогнанные этой солнечной красотой.
Полуденный склон каменного холма широко и плавно сбегал в низину, к синему большому озеру. На озере виднелись небольшие островки, поросшие березой. Острый взгляд мякши различил несколько лодочек – видно, мальчишки, свободные почему‑либо сегодня от полевых трудов, ловили рыбу. На юге, как и с севера, долина немного поднималась, и оттуда, из необозримого лесного пространства, выбегал ручей. Самого ручья, впрочем, видно не было, зато хорошо просматривался извилистый, заросший ольхой овраг, по дну которого и текла вода. По сторонам от ручья раскинулись поля, сенокосы и клеверные выгоны. По правую руку разместилось общинное поле, часть которого лежала под паром, часть уже была жнивьем, и скирды молодого хлеба выстроились ровными рядами. Третья часть была предназначена для сева озимых. Дальше шли ровные ряды льна‑долгунца, увенчанные желтыми коробочками, а за ними виднелись грядки репы и лука.
Слева же все больше были луга, где пасли коров, коз и овец. Здесь же разместились полоски, обрабатываемые каждым двором самостоятельно. Работа кипела вовсю, но сейчас, в полдень, все, кроме пастухов, отдыхали. Близ ручья был выкопан пруд, и толстые, гладкие утки важно расхаживали по берегу.
Сама деревня спускалась к озеру вместе со склоном. Здесь стояли и старые, и совсем недавно срубленные избы с клетями и другими необходимыми пристройками. В стороне от остальных, на берегу, за сушившимися рыбачьими сетями, стояла кузня – это был единственный дом, где даже жарким летом пылал очаг и дым поднимался к небу ровным столбом.
Нелегко было выдержать в поле целый день под солнцем, и потому кусты сирени и жимолости служили укрытием для тех, кто не стал возвращаться в деревню на обед, – в ярко‑зеленой траве пестрели одежды отдыхающих работников. В озеро с западного берега зашли кони, и молодые парни плескали па них серебристыми брызгами. В устье ручья берег был топкий, и там, в поросли камыша и рогоза, не двигаясь, стоял могучий бык, спасаясь от жары и слепней. И надо всем этим великолепием бездонной синевой разлилось чистое вольное небо. Сердце у Мирко защемило – ведь подобную картину мог бы он сейчас видеть не здесь, а у себя в Холминках. Только там уже, верно, солнце не сияет, а едва пробивается сквозь дымку, а то и вовсе моросит дождь и ползут густые влажные туманы со Снежного Поля… Выбор был сделан, что и говорить, и Мирко не собирался отступаться, тем более теперь, когда любовь вела его, пускай прочь от места первого свидания, туда – Мирко очень хотелось в это верить, – где должно было произойти и второе, длиною во всю оставшуюся земную жизнь.
– Дом наш – вот он, – прервал его созерцание Ахти и указал рукой вниз на высокую, с сенями и горницей, избу. На крыше красовался хитро вырезанный конек. – Мои уж пришли, – пояснил Ахти, – значит, Хилка сейчас при деле, мужчин кормит. Ну, сразу‑то расспрашивать нас не станут, до вечера время еще будет. Пошли.
И они стали спускаться. Навстречу поднимались шедшие с поля люди, здоровались чинно с Ахти и с любопытством глядели на чужака и его замечательных коней в богатой упряжи. Мирко не забывал поклониться каждому и поприветствовать, на что слышал в ответ пожелания доброго здоровья и ровного пути.
Антеро говорил верно – жили в Сааримяки и хиитола, и полешуки, а больше потомки тех и других. Издавна перенимали народы друг у друга разные знания и обычаи, и вот однажды поселились вместе, найдя в дремучих четских лесах дивное это место – каменный холм. Жили здесь и до них: когда первые, полусказочные уже основатели Сааримяки – полешук Зван и хиитола Тапио – вышли от Хойры‑реки к каменному холму, было здесь селение вольков, одно из последних, оставшихся после ухода этого народа за Камень. Мастера‑вольки обучили их тонкой работе с железом, медью, оловом, бронзой и серебром, показали, как делать крепкие повозки, тесать камень… Ведь раньше полешуки и хиитола промышляли больше охотой, бортничеством да пасли коров. С тех давних пор прошло уж немало лет, и если сохранилась еще в ком волькская кровь, то вряд ли он сам об этом догадывался.
Однако, как бы ни уверял Антеро, что у него в родне хиитола и полешуки перемешались, все же и он, и Ахти были чистые хиитола. Единственно, чем походили они на полешуков, это тем, что отказались от столбовых жилищ прадедов и признали срубные избы, да еще подняли их над землей, поставив на прочную каменную кладку. Главная деревенская улица так и спускалась к озеру, где были налажены мостки, а Мирко с Ахти свернули налево и вышли наконец к изгороди с распахнутыми воротцами. Тут же из‑за дома вылетели две лайки и звонко, заливисто, оправдывая свое название, залаяли, – то ли от радости, что воротился любимый хозяин, то ли на чужака и его больших незнакомых коней.
– Анти, Юсси, ко мне! – уверенно приказал Ахти, и собаки, усердно вертя хвостами, уселись перед парнем, преданно глядя на него. К лошадям они приближаться не торопились, видно, знали, каков бывает удар подкованного копыта. По двору разгуливали пестрые куры, а важный, осанистый петух, взобравшись на низкую поленницу, по‑хозяйски наблюдал за ними.
Дверь клети распахнулась, и оттуда вышла среднего роста светловолосая девушка лет двадцати. Поверх рубахи, спереди и сзади, у нее были надеты два сшитых полотнища, а на плече висел на цепочке маленький серебряный топорик‑оберег. Она очень походила на Ахти – курносая, веснушчатая, круглолицая. Длинные светлые волосы были схвачены скромным оловянным венчиком, зато узор, шедший по нему, был сделан очень умелым мастером. Такие узоры не встречались ни у полешуков, ни у хиитола: видно он вышел из старых времен, доставшись в наследство от вольков. В руках девушка несла крынку со сметаной.
– Ахти вернулся! – радостно вскрикнула она, увидев вошедших на двор. – А кто это с тобой? – продолжила она звонко и осеклась.
– Здравствуй, добрая хозяйка, – поклонился и ей Мирко.
– Здравствуй и ты, гость дорогой, – вежливо ответила девушка, подойдя. – Как тебя звать‑величать прикажешь? – церемонно добавила она.
– Мирко Вилкович меня нарекли, а попросту Мирко зови, – столь же вежливо отвечал мякша. – А тебя как звать?
– Это сестра моя, Тиина, – вступил наконец в разговор Ахти, до сего момента потешавшийся над тем, как обстоятельно беседовал мякша с его бойкой сестренкой. – Поди, Тиина, скажи отцу, матери, что вернулся я, да не один, а с гостем из самых Мякищей.
– Ага, – кивнула брату голубоглазая Тиина и поспешила в дом. На пороге она обернулась, с любопытством взглянула на Ахти, прыснула со смеху и скрылась за дубовой дверью.
– Это младшая? – спросил Мирко, впервые за день улыбаясь.
– Младшая, – кивнул Ахти, – двумя годами младше.
– Схожи вы с ней. А родителей твоих как звать?
– Отца Юкка, а мать Кретой… Анти, Юсси, место! – указал он собакам, так и сидевшим у его ног, подметая пыль хвостами. Те поднялись и поплелись нехотя туда, откуда и выскочили, – за дом. Там была тень, где псы спасались от полуденной жары.
В сенях что‑то звякнуло, и навстречу парням появился широкоплечий кряжистый мужик с черными прямыми волосами и широкой густой бородой. Руки его были крепкие, сильные, что клещи, привычные к тяжелой работе, но вот пальцы оказались на диво красивые, длинные и даже тонкие. «Гусляр! – догадался Мирко. – Вот это да, а так ведь и не подумаешь!»
– Ну, здравствуй, сын. – Он подошел к Ахти, и они обнялись. – Скоро же ты вернулся. Впрочем, и хорошо: работа не стоит, а тебя не хватает.
– Будь здрав, Мирко Вилкович, – обратился он к мякше. – Тиина мне уж сказала, как гостя звать.
– И тебе поздорову, Юкка Виипунен, – поклонился хозяину Мирко. – Пусть сохранит Укко твой хлеб и не оскудеют угодья Тапио.
– Спасибо, добрый гость, – уважительно молвил в ответ хозяин.
Мирко знал, каким словом должно приветствовать сельчан‑хиитола, и искренне сказанные добрые слова помогали без отказа.
– Коней‑то поставьте в конюшню. Ахти, проводи гостя! – наказал отец сыну. – Как управитесь, я вам дочь подошлю – польет умыться.
В конюшне за домом стоял только один старый, седой уже жеребец.
– Это Ярри, – объяснил Ахти. – Он уже свое отработал, с него у отца достаток пошел, счастливый конь.
В просторной, хорошо проветриваемой конюшне достало место всем. Ярри поначалу поднял было морду поглядеть на новых знакомцев, но быстро потерял к ним интерес – он всего повидал за свою долгую жизнь и удивить его хоть чем‑нибудь было невозможно.
Устроив лошадей, парни вернулись на двор к колодцу.
– Надо будет посмотреть потом, что там в седельных сумках лежит, – напомнил Мирко. – А то ведь мы до сих пор не удосужились.
– Верно, – согласился Ахти. – Только это после. Сейчас мы за стол сядем, а Тиине я скажу, чтобы сбегала Хилку предупредить.
Из избы выскочила Тиина с деревянным ковшом в руках. Оловянный венчик на ее голове уже сменился на нитку с серебряными бляшками и спиральками, на висках красовались кольца, привешенные к нитке на синих ленточках. Кольца были унизаны гладкими бусинами, перемежающимися все теми же завитками‑спиральками. Рубашку и верхнее платье Тиина тоже успела сменить на более нарядное, вышитое по краям красными и синими треугольничками.
– Поди ж ты, – усмехнулся Ахти, глядя на сестрицу, – как для гостя принарядилась.
– И успела ведь, – поддержал его Мирко. Он вспомнил сестер – Забаву и Людмилу, – те, наверно, точно так же встретили б гостя и нашли бы минутку, чтобы прихорошиться.
Ахти было собрался опустить ведро в колодезь, но Мирко упредил его, и скоро ведерко со студеной чистой водой было у него в руках.
– Полей, красавица, водицы добрым молодцам умыться, – шутливо попросил Мирко.
– Извольте, гость любезный, Мирко Вилкович, – отвечала Тиина, зачерпывая ковшиком воду. Ей явно нравилась эта начатая с первой минуты знакомства игра в велеречивость, и она не собиралась уступать Мирко. Выговор у нее был мягкий, как у всех хиитола, и пышные речи звучали в ее устах умилительно.
Как хорошо было смыть с лица дорожную пыль и пот! И то ли вода, то ли близость дружной семьи, то ли легкость и сердечность характера Тиины так подействовали на него, что горечь отступила от сердца, и Мирко осознал, что радоваться жизни он еще не разучился. Да и как иначе – ведь без этого не разведать секрет, который вернет ему Рииту. Тиина тоже рада была услужить гостю: не каждый день появлялся на дворе, да и вообще в Сааримяки, новый человек, да еще молодой, а больше всего девушке нравилось чувствовать себя радушной хозяйкой – главной, пока мать хлопотала в доме, собирая на стол.
Вот умылся и Ахти.
– Спасибо, сестрица, – поблагодарил он. – Вот еще что я тебя попрошу: сходи к дяде Микке, позови Хилку, Да скажи ей, чтоб после полудня ненадолго к нашей задней калитке подошла. Скажи, что про Антеро вести есть, передать надо.
Тиина аж ахнула, прикрыв губы рукой:
– Правда, Ахти?
– Правда. Я тебе после расскажу, только ты никому не обмолвись больше. Ладно?
– Ладно, – поспешно согласилась девушка. – Ступайте в дом, я мигом обернусь! – и заторопилась к той самой калитке, чтобы незаметно подойти к дядиному двору.
– Пошли, – скомандовал Ахти, и они вошли в просторные сени.
Там было темно, особенно после яркого полуденного солнца. Когда глаза привыкли к полумраку, Мирко разглядел аккуратно разложенный инструмент и стол для мастеровых работ. Откуда‑то из‑под потолка на него взирали два светящихся зеленых глаза. Темно‑серый дымчатый кот, взобравшись на высокую полку, с любопытством смотрел на гостя.
– Каари! – обрадовался Ахти, увидевший своего любимца. – Встречает, – пояснил он. – Каари, иди сюда! – Зверь мягко прыгнул сверху прямо на подставленное ему широкое плечо и уселся там, смешно растопырив длинные тонкие усы. Мирко протянул руку погладить, и кот, хотя всем видом своим являл полное равнодушие, позволил гостю коснуться густой бархатной шерстки и почесать за ухом.
Они вошли в избу. Прямо на них смотрело устье печи, слева располагался широкий, уставленный снедью стол. Во главе, на лавке, сидел Юкка, а рядом с ним, по левую руку, была женщина, немолодая уже, но с гладким, без морщин, лицом. Красивые золотые волосы ее были туго заплетены и убраны под белый повой. Лицом Тиина пошла явно не в мать – у той лицо было тонкое, а скулы узкие. На пальце Креты тускло блестел серебряный черненый перстень, и к нему были приделаны подвесочки – искусно сработанные маленькие утиные лапки. По скамьям вокруг стола разместились еще трое молодых здоровых парней и две девушки. «Поденщики», – понял Мирко.
Работа в поле была нелегкой, поэтому ели у Виипуненов много и сытно. На столе были толстые ломти хлеба, суп с требухой, холодное мясо, каша, всякая зелень и коренья, и печеные луковицы, и квас, и кисель, и грибы.
Хозяйка поднялась им навстречу.
– Здравствуй, мама! – Здравствуй, сынок! – Крета обняла и поцеловала Ахти, потом поворотилась к мякше.
– Здравствуй, добрая хозяйка! – поклонился он женщине.
– И тебе поздорову, Мирко. Проходи, садись, откушай с нами.
Ахти занял место справа от отца, а Мирко уселся рядом с ним. Крета сама подала ему деревянную миску с супом и ложку.
В это время дверь опять распахнулась, и в помещение чинно вошла Тиина. Видно было, что только сейчас она весьма спешила, поскольку щеки ее зарумянились, да и дышала она, как после бега.
– Что так запыхалась, дочка? – улыбаясь в бороду, спросил Юкка.
– А, – махнула девушка рукой, – Юсси за соседским котом погнался – разлаялся, еле уняла…
– Ладно, садись кушай. Да и смотри, чтобы у гостя миска не порожняя была! – наказал отец и принялся за еду.
Прежде чем сесть, Тиина выразительно посмотрела на Ахти и Мирко, и те поняли, что Хилка придет туда, где и было назначено.
Мирко, давно не едавший настоящей домашней пищи, только теперь понял, как соскучился по ней. «Интересно, – пришла ему вдруг мысль, – а Риита смогла бы хозяйкой стать, да такой воз везти, как вот Крета, к примеру?» Нет, ничего дурного про облик хозяйки дома Мирко сказать не мог – наоборот, выглядела мать Ахти молодо и, будь она паче чаяния вдовой, от женихов отбоя бы не было, но все же было заметно, что даже в столь зажиточном семействе ей приходилось трудиться не покладая рук.
Разговор за трапезой велся, конечно, об урожае, о том, что, когда и как сажают в Мякищах, какая там стоит погода и каковы земли и леса. Разумеется, вспомнили и про коней, и Юкка дал много дельных советов, как быстрее попасть с конями на радославский торг, за сколько и кому продать, где можно удачно сторговать лошадей по дороге, если будет нужда воротиться назад, не достигнув Вольных Полей.
Про Антеро же речь не заходила вовсе. Старшие Виипунены, понятно, покуда не знали, что скорбную повесть про участь «изверга» вскоре услышат они не от кого иного, как от этого молодого мякши‑коневода, сидящего спокойно за столом, и потому решили подождать, когда окажутся с сыном наедине. Сор из избы здесь – как и всюду, впрочем, – выносить не любили.
Наконец трапеза окончилась – пора было возвращаться в поле.
– Ты, Ахти, сегодня в поле не ходи – отдыхай с дороги, – предупредил Юкка. – Гостя устрой, за конями присмотри, дров наколоть надобно, воды в бочку принести, да и баню бы к вечеру хорошо истопить. Да, еще огород полить не забудь – деньки жаркие пошли…
– Да оставь ты его, Юкка, – мягко, но решительно прервала главу семьи Крета. – Не малец ведь несмышленый у нас Ахти, сам уж понимает, без чего дом не обходится. Да и поучиться было у кого, – улыбнулась она, посмотрев ласково на мужа.
– Ну да, – согласился хозяин, – несколько смущенный, но довольный последними словами жены.
Отец с поденщиками стали собираться в поле.
– Мы теперь на наш дальний мысок пойдем – там еще пшеница не убрана. А завтра поутру косить надо – погода наладилась, травы сочные стоят, нельзя время упустить. Ты, Тиина, тоже останься матери пособить, – распорядился старший Виипунен. – А разговоры вечером поведем.
«Значит, кто‑то дома остается, пока все остальные в поле», – заметил для себя Мирко. Раньше такого никогда не было: запирать двери на засов, держать злых цепных собак, оставлять в страдную пору здорового и справного работника в доме только за тем, чтобы, чего доброго, не позарился кто на то, что плохо лежит, – такое у стариков и в голове не укладывалось! Да разве только у стариков! Спроси кого, всяк бы стал возмущаться и негодовать, бить себя в грудь и клясться Громом, Колесом и пламенем негасимым, что он сам никогда, а если бы увидел подобное безобразие, тут же руки бы поотрывал… Но ведь было же, было! И только ли в неведомой злобе севера заключалась причина? Наверно, нет, но именно эта, запредельная для людского разума, враждебная сила вытаскивала наружу, выпускала в мир все, что только было пакостного и худого в человеке.
Разобрав серпы, захватив с собой холодного питья, Юкка и работники удалились вниз по улице, за ними увязался общительный черно‑белый Анти. Его лохматый собрат – рыжий Юсси – чувствовал себя на жаре как рыба, выброшенная из воды, а потому остался лежать, высунув язык, в тени дома.
Мирко, за последнее время не избалованный вниманием гостеприимства, оказался прямо‑таки подопечным Тиины. Девушка, следуя отцовскому наказу, сама забывала кусочек проглотить, но ловила каждое движение гостя, стараясь предугадать его желания. Под конец трапезы она поднесла Мирко ковш удивительно вкусного и свежего брусничного кваса.
– Спасибо за квас такой, – поблагодарил Мирко, отведав. – Сама, наверно, делала?
– Благодарствуйте. – Тиина никак не хотела изменить начатой ими игре и скромно пояснила: – Сама, как матушка научила.
Теперь Крета, хотя до ночлега было еще далеко, велела дочери приготовить гостю постель на лавке, но Мирко, не обижая хозяйку, учтиво отказался и попросился на сеновал, что был рядом с конюшней, – и за конями приглядывать удобно, ежели что ночью их напугает, и привык он, дескать, на сеновале спать. Согласие было дано.
– Что будешь делать, Ахти? – спросила Крета у сына, собирая со стола посуду.
– Сейчас, мама, мы с Мирко за конями посмотрим, да я ему двор наш покажу. А после воды натаскаю и дрова поколю.
– Ступай, – одобрила мать. – Ты, Тиина, тогда иди кур да цыплят покорми, а я шить да варить стану.
Молодые люди вышли на двор.
– Пошли, – сказал Ахти, – сначала к коням. Хилка еще будет после полудня по дому работу исполнять, потом уж придет.
– Пошли, – пожав слегка плечами, отвечал Мирко.
Все дальнейшее пребывание в Сааримяки представлялось ему пустой обязанностью, сулящей только задержку в пути, хотя знать бы, в какую сторону торопиться!
Сзади скрипнула дверь – это вышла из дома Тиина.
– Я с тобой пойду, – решительно заявила она брату тоном, не допускающим возражений.
– Куда? – не сразу понял Ахти.
– Как это «куда»? – обиделась сестра. – А Хилку кто к задней калитке звать велел? Пойду, она мне не чужая!
– Все равно она тебе все расскажет, – попытался было отнекиваться Ахти, но Мирко, сразу увидев, что упрямиться толку нет – просто Ахти не хочет вот так запросто уступить младшей сестре, – вмешался:
– Раз так, то пускай идет. Только ведь мы прежде к коням пойдем…
– Знаю, – кивнула Тиина. – Мирко вот гость, а все понял, не то что ты! – укорила она братца. – Пойду цыплят покормлю, а как Хилка придет, я там буду. – И, преисполнившись гордости за выигранный бой, ушла.
– Вот так норов, – развел руками Ахти. – Не может мимо пройти, чтобы слова поперек не сказать.
– Эко диво! – усмехнулся Мирко. – Всюду так. Сестра твоя – девушка правильная, такую еще поискать. Пошли на конюшню, нам еще надо в седельные сумы заглянуть.
Конюшня у Виипуненов была просторная, построенная крепко и надолго. Зимой, особенно в сильный мороз, коней переводили в просторные сени, но от пронизывающего ветра защита была надежной. Если не считать старика Ярри, Юкка держал трех лошадей – остальных, если было необходимо, нанимал. А летом было как раз такое время, но сейчас коней держали не в самой конюшне, а под навесом, где было прохладнее, потому девять коней, приведенные Мирко, легко здесь разместились.
Ахти показал, где хранится овес, и они насыпали полные ясли. Лошадям понравилась такая забота, и они тянулись к людям большими умными мордами и одобрительно помахивали хвостами. Что довелось повидать им, кого они носили на себе, по каким путям‑дорогам скитались их бывшие хозяева и кому запродали они душу – то было неведомо, да и вряд ли когда раскроется. Но вот по хорошему постою с отборным овсом кони уж точно соскучились.
Седельных сумок было всего две: одну нес Белый – так решил звать Мирко белого жеребца. Поди ж ты, как рассудила судьба: единственный сраженный им в рукопашном бою всадник ездил как раз на этом коне. Белый и Мирко как‑то сразу свыклись друг с другом, и в первый же день успела протянуться между ними тоненькая ниточка, которая крепко связывает со временем настоящих друзей. И Мирко искренне надеялся, что будет Белому лучшим хозяином, чем его предшественник. И уж ни что не заставит его нестись в колдовской свите – пусть хоть по небу среди облаков ему будет дозволено парить вместе с конем – и преследовать одинокого беззащитного пешего. Никогда… Хотя теперь Мирко и в этом уже не был тверд: если бы именно такое потребовалось, чтобы заново обрести Рииту, он не стал бы мешкать. И Белый, в отличие от людей, понял бы его и простил – он чувствовал это.
Другая поклажа была на мощном сером жеребце, носившем русобородого богатыря, полянина по виду, сраженного меткой стрелой.
Из кожаной сумы Мирко извлек шерстяной клетчатый платок, размером три на три локтя, и второй платок – длинный и узкий, который желтоволосый воин зачем‑то – для тепла, видно, – вязал на шею. Потом он достал нож, похожий на лист тростника, остро заточенный с обеих сторон. На рукояти была медная насечка в виде кольца, на котором держались три камня. В центре все камни были соединены то ли спицами, то ли лепестками, так что в целом получалось этакое колесо. До сих пор Мирко не приходилось видеть таких символов, и он не знал, что и думать про нож, – вдруг он таил в себе какое‑то зло и его следовало если не уничтожить, то как‑то заклясть? А вдруг, наоборот, нож был тем единственно светлым, человеческим, что еще оставалось у этого непонятного воина? Мякша в замешательстве отложил нож, не зная, что с ним делать. В сумке лежали еще два тула со стрелами, годными только для простого лука, – для боевого двойного они были слишком коротки. И, наконец, на самом дне оказались гусли, очень необычно устроенные: на дубовую раму, украшенную причудливым узором, в котором переплетались без начала и конца стебли и цветки, были натянуты серебряные струны. Смысл своих, мякищенских узоров, а также и то, что любили вырезать да вышивать полешуки, полянины или хиитола, Мирко читал без труда. Здесь же все было загадочно и неопределенно, словно какое‑то сильное чувство или явление, находясь совсем рядом, было недоступно и ускользало. А еще гусли украшала серебряная пластина, на которой были изображены два диковинных зверя, вставших друг перед другом на дыбы. У этих зверей были конские гривы и морды, ноги заканчивались тремя долгими когтищами, а хвосты были тонкие, длинные, с кисточкой. Похожий хвост, только без кисточки, был у кота, которого волк прогнал в лес.
Мирко ущипнул из любопытства одну из струн – и гусли (он называл пока это гуслями) отозвались чистым грустным эхом. Тогда мякша провел по струнам всеми пальцами – вроде того, как делают гусляры: печальный, как клич улетающих стай, но прекрасный, как живой родник, перебор прозвучал здесь, на сельском дворе у конюшни, странно и чуждо.
– Что это там у тебя? – подошел Ахти, уже управившийся с другой сумой. В ней вещей было побольше, только все не такие интересные: три тула с полянинскими стрелами, порты, подшитые кожей, для верховой езды, крепкие сапоги с жестким голенищем, новая шапка‑колпак, конопляная рубаха, плотный черный плащ, а также деревянная резная ложка и такая же кружка с крышкой.
– Да вот, гусли какие‑то ненашенские, – показал Мирко находку.
– Вот это да! – поразился Ахти. – Никогда таких не видывал.
– Отец с поля вернется – покажи ему.
– А ты почем знаешь, что отец на кантеле играет? – опять удивился хиитола.
– По пальцам догадался, – ответил Мирко. – А еще вот… – Он указал на нож.
Ахти взял его с осторожностью, повертел в руках, осмотрел насечку и, почесав макушку, спросил:
– И про это ничего не ведаешь?
– Нет, – разочарованно вздохнул Мирко, перебирая стрелы, нет ли какого изъяна, – а ты?
– Немного. Догадываюсь, – неуверенно согласился парень. – В старой кузнице на камне такое же выбито. Та кузня древняя – ее еще, говорят, вольки ставили. А значит это – колдуны говорили, что весь мир на сих трех камнях стоит, а камни как бы все поодиночке, но этим меж собой связаны.
– Складно, – согласился Мирко. – Ну, коли так, можно этот нож – красивый ведь – и в дело употребить без опаски, что он какое худо причинил.
– Верно, так, – с сомнением согласился Ахти – ему нож, видно, не очень понравился. – И остальное с собой забирай, кроме стрел, – в Радославе же и продашь.
– Нет, – возразил мякша. – Плащ ты себе возьми – такие, дядя сказывал, одни воины и носят, скажут еще, что украл. Да и порты, и рубаха с колпаком такие мне ни к чему, и утварь не надобна. Скажешь, это тебе я дал за то, что дорогу помог найти. А то и вовсе ничего не говори: спрячь до поры. Вещи добрые, порча их не возьмет, потом носить будешь. А лучше Тиине отдай, она их на тебя перешьет. Стрелы же пополам разделим.
– Идет, – быстро согласился Ахти. – Теперь давай все назад сложим да пойдем. Хилка сейчас должна прийти. – При словах о ней Ахти, только что по‑мальчишески увлеченный разбором своей первой боевой добычи, тут же напрягся и побледнел, будто стеснялся себя перед девушкой, которую любил.
– Давай тогда скорее, негоже девицу заставлять парней ждать, – заторопился мякша.
Тиина была уже возле калитки.
– Что‑то вы не больно быстро, – засмеялась она. – Или конькам овес наш не по нраву пришелся?
– Еще. как по нраву, любо‑дорого было смотреть, как они едят: ели да нахваливали. Вот мы и засмотрелись.
– Кони нахваливали?! – прыснула Тиина. – Это как же?
– Вот так, по‑конски. – И Мирко попытался изобразить, как лошадь кивает головой, жует и благодарно посматривает на хозяина.
– Веселый у нас гость, – отсмеявшись, молвила Тиина, разом забыв давешнюю церемонность. – Сразу видать, коневод – вон как по‑конски навострился кушать.
– Ты бы думала, Тиина, что гостю говоришь, – вмешался строгий и серьезный Ахти. – Думаешь, ему по сердцу, что ты его с конем равняешь?
– Будет тебе, Ахти, дуться, – опять урезонила Тиина брата. – А вот и Хилка. Бедная, бела‑то, будто снег!
К ним шла стройная девушка, одетая в сорочку, расшитую солнечными знаками, с тканым пояском с кисточками, на котором висели игольник, ножик и разные обереги. Налобная повязка удерживала густые черные волосы. Мирко всмотрелся в ее лицо… и обмер: перед ним была Риита! Тот же высокий лоб, тонкие, но густые брови, ресницы, сухие розоватые губы, чуть прозрачное лицо, большие, по‑особому раскосые глаза – только вот почему‑то заплаканные. И даже нитка зеленых бус лежала поверх ворота. Он едва сдержался, чтобы не закричать и не броситься тут же к ней. Но его остановило то, что и Ахти, и Тиина назвали ее по‑иному. Да ведь и Риита – или Хилка? – уже смотрела на них, и ни малейшего признака того, что она узнала Мирко, не было на ее лице. «Колдовство какое‑то! – подумал мякша. – Да что это она, в самом деле?»
Хорошо, что Ахти не видел его лица в этот момент: парень сам не отводил взгляда от девушки и глупо улыбался. Но Тиина приметила все: про брата она наверняка обо всем догадывалась, если не знала доподлинно, а вот перемена, случившаяся вдруг в госте, едва он завидел Хилку, удивила ее и встревожила. Мирко меж тем успел взглянуть на Ахти и тотчас понял, что тот видит именно Хилку, а не какую‑то другую знакомую девушку, невзначай сюда зашедшую. Потом он заметил, какими глазами смотрит на него Тиина, все мигом понял и принял такой вид – годы мучительного домашнего притворства научили его быстро менять лицо, – будто и не было ничего вовсе. Опять стоял перед нею заезжий коневод‑мякша, с любопытством, но без увлечения, дружелюбно встречавший девушку, вокруг которой поднялся такой переполох.
На самом деле все время, пока девушка шла к ним – прошло наяву всего ничего, а ему казалось, что долгие часы, – он напряженно, до кругов перед глазами, смотрел на нее, стараясь понять, что же не так, – и вдруг понял: это не Риита. Кто угодно – сестра‑близнец, Двойник, оборотень, наваждение, – но не Риита. И, осознав это, Мирко действительно успокоился, но не было дна его тоске: судьба поманила, словно призрак, и опять показала, кто кому хозяин.
Девушка – теперь стало ясно, что это была действительно Хилка, – тоже немного оробела, увидев у калитки незнакомого плечистого парня, пристально рассматривавшего ее. Она по‑женски даже оглядела себя – нет ли в наряде какого изъяна, что он так на нее уставился? – но одежда была чистой и справной, украшения не запутались, не рассыпались, волосы не разметались… И с чего это он? Но коль уж Ахти привел его с собой, значит, так было нужно. Может, как раз этот востроглазый чужак и принес ей весточку про милого? На самого Ахти она даже не взглянула.
– Доброго дня тебе, Хилка! – приветствовал ее Ахти, он собирался, видно, еще что‑то сказать, но ей было не до бесед. – Вот это Мирко из Мякищей, с севера, – продолжил он поспешно. – Он коней на торг ведет, по дороге Антеро встретил. Вот у него все и узнаешь.
– Здравствуй, Хилка, – глухо и невесело начал Мирко. Горько было видеть это лицо – дважды за три дня любимое, но не то. Но, увидев глаза девушки, горящие светом надежды, и припомнив, что ведь в колодец она чуть не бросилась намедни, он превозмог себя. Сейчас нужно помочь ей, хотя бы и потому, что она была так похожа на Рииту. – Вот, оказывается, ты какова! – молвил он теплее: от принятого решения он почувствовал себя как‑то сразу старше. – Глупость все же Антеро сделал, что ушел.
Девушка вспыхнула от смущения, и бледные щеки впервые за несколько дней залил румянец.
– Здравствуй, добрый молодец! – сказала она, и голос у нее был такой же, как у Рииты, даже «добрый молодец» прозвучало так, будто он снова оказался во вчерашней ночи у костра. – Как тебя величать прикажешь?
– Мирко Вилкович меня зовут. А ты попросту Мирко зови.
– Хорошо, – отвечала она, и после этих слов они словно вдвоем остались у калитки, будто и не было рядом белобрысых брата и сестры Виипуненов, да и все прочее – деревня, огороды, летняя жара – точно отступили на время. Она, слушая Мирко, говорила с далеким ныне Антеро, а он снова пребывал в минувшей ночи, и не золотое солнце ходило над ним в вышине, а искристые ночные светила.
– Скажи мне, ты и вправду Антеро видел?
– Правда видел.
– И какой он?
– Да, верно, такой же, как и ты. Умен да весел. Однако, видать, душа‑то у него не на месте. Знает, кого за спиной оставил.
– Не надо так. Он вернуться за мной обещал, с собой забрать.
– Так обещал, значит? А что ж ты на сруб колодезный поутру вскочила? То‑то радостно ему было бы возвратиться.
– Я и сама не знаю. Видение было, как он за болотом дальним в чужой деревне да с чужой…
– С девкой чужой? Не могло быть того, он ведь к тому времени едва на болота вышел. Да и не за сладкими утехами Антеро на север отправился.
– Знаю, только, неспокойно мне. Ведь как дед его, Тойво, помер, так все здесь ему постыло, кроме чащобы да болота.
– А ты как же?
– Может, и я тоже. Вот и ушел. А чтобы на шее не висла, он и обещал.
– Не скажи. Не таков Антеро, чтобы до того изолгаться и людей невзлюбить. Ты, смотрю, и впрямь его к сердцу приняла: то славишь, то лаешь.
– Скажешь тоже…
– Ты бусину его видывала? А теперь скажи, разве он там на красных девок за болотом любовался? Или Дед Тойво тоже за невестами все болота обошел?
– Нет, нет. Когда он в свою бусину глядел, он другой делался, прямо как в иное место попадал и оттуда с тобой говорил. Как будто он и здесь – и не здесь. И такой задумчивый делался, и рассказывал все про дальние края – не только про тот, что в бусине приметил, а про все, что у прохожих‑проезжих наслушался.
– А тебе смотреть давал?
– Ага. С меня, дурехи, что взять? Кроме лугов, на которых холстины для беления раскатаны, да ручья, куда девки за водой ходят, чтобы те холсты смачивать, больше ничего и не разведала. А вот знак золотой – тот красивый был, светлый, словно солнышко.
– Так ты, выходит, видела там что? А мне он сказал, что никто, кроме деда, ничего разглядеть не смог.
– Нет, я смогла. Только два раза, более не вышло. А потом он эту бусину потерял, как в воду опущенный ходил. Зато, нет худа без добра, со мной больше говорить стал. А я так его слушать люблю… Постой, Мирко? А как же вышло, что ты бусину‑то видел? Ведь пропала она? Или врал Антеро мне?
– Нет. Бусину он и правда утратил. Только она уж и не нужна ему стала: к тому времени нашел он место, что в ней видел, да и дед Йорма, думается, тоже. А коли так, ушла и бусина. Антеро случайно обронил, а я и нашел. Вот она – теперь веришь, что не басни баю?
– И верно, она. А я с самого первого слова тебе верю. Или я сказала, что нет? Коли так, прости. Я сейчас сама себя не помню. А он знает, что бусина его заветная к тебе пришла?
– Знает. Мы с ним ночью повстречались, на островине посреди болота. Есть там остров с двумя горбами.
– Помню, Антеро сказывал.
– Я там на ночлег остановился, а пока место для огня устраивал, возьми да на бусину и наткнись. А потом на знак этот залюбовался. А там и мне бусина стала разные дива показывать: воды великие, скалы, башни высокие, леса…
– А люди?
– Какие люди? А, нет, людей там не было, птицы одни. Старое это все было, будто брошенное давным‑давно.
– Вот как. Мне бы такое повидать! А потом что?
– А потом ночь спустилась, я уж и почивать наладился, а тут слышу: снизу кричит кто‑то – мол, пусти к костру обогреться. Я пустил, так и повстречались мы.
– А что говорили? Что он про меня сказал, про деревню нашу?
– Мало. Все больше про бусину да про то, как с дедом по болотам хаживал, про то, как от малого человека ее получил. А я сижу, смотрю и глазам не верю: где Антеро шагнул, там не человечий след, а кабаний! Ну, думаю, с лешим спознался, будь здоров, Мирко Вилкович: едва в чужой лес вышел, на тебе с хозяином сам‑друг ночку у огня побалагурить. А наутро я к нему и подступился: если ты людского племени, зачем следы звериные оставляешь? А он пригорюнился так, будто и впрямь я секрет его разгадал, и говорит, что, мол, да, нечистый я, а сам смеется, и с ног срезы копыт кабаньих стаскивает: это, говорит, чтобы никто меня не настиг и след потерял.
– Правда‑правда! Были у него такие копыта – он мне показывал, точь‑в‑точь как у вепря! Значит, не хотел, чтобы его догнали? Знал будто, что снарядят кого вдогон… А про меня‑то, про меня хоть словечком обмолвился?
– Нет, чего не было, того не было, зря говорить не стану. Но слепой бы не увидел, что сидел он, как на муравейнике. И хотел сказать, да не мог. Потому что, как спросил я, не кинул ли он кого в деревне, так тут он взор и потупил.
– А после?
– А потом мы поели да рассказали друг дружке, как кому дальше идти удобнее – ему в Мякищи, мне до Хойры‑реки.
– Хорошо расстались?
– Хорошо, по‑доброму.
– А бусину что же, так легко он тебе оставил? Ведь не расставался с ней, в кармане вечно носил, нет‑нет, да и поглядит – как там его деревня.
– Оставил. Это он сам и рассудил, что бусина моя теперь, что мне туда идти надо, куда она укажет. Я эту игрушку волшебную хотел было ему вернуть, а он не взял, руки за спину спрятал, будто боялся, что жадность одолеет. А как расставаться поутру стали, так взял, полюбовался напоследок и отдал, словно пуговицу медную.
– Значит, так тому и быть. Ему страны дальние, тебе бусина, а мне полотно белить – не перебелить. Даже привет не велел передать? Знал же, что через Сааримяки пойдешь…
– Не горюй, вернется Антеро. Не житье ныне на севере, он то поймет. А коли полюбится ему север, холмы наши, то все равно по родным краям тосковать станет – это ж надо камнем замшелым стать, чтобы такую красоту не помнить! Вот и надобна станет ему родная душа – он тебя и заберет к себе.
– Может, и так. Ему больше болота по сердцу были и еще озеро колдунье. Есть у вас там болота? И почему не житье?
– Почему не житье, это ты у стариков спрашивай, они лучше понимают – видели больше. Не про то разговор. Болота есть, конечно, только какие это болота? Так, болотины. Такого, как здесь, нет. Да и нигде, полагаю, нет более. А озеро колдунье – это не то ли, где баня стоит?
– То самое. Его хоть и считают нечистым, а всяк туда хаживал – любопытно. И красиво там, особенно когда листва палая на воду ложится…
– И ты, верно, туда ходила? И не забоялась?
– Ходила, а что ж, хуже других девок разве? А скажи, что Антеро еще тебе про себя поведал?
Мирко пересказал ей весь их разговор, слово за словом, благо помнил все хорошо, а она слушала, и глаза ее теплели, наполняясь нежным внутренним светом. Это
были дивные, прекрасные очи – но видели они не его, Мирко, а свою далекую мечту.
Время меж тем не стояло, пора было сказать Хилке, что ей предстоит еще услышать от сельчан, какую лишнюю ношу это на нее взвалит, как придется мучительно одиноко – как всякому, знающему правду, которая никому не надобна, и что ни у кого не найдет она приюта душе, кроме как у родни Антеро, да и то еще как сказать.
– Теперь вот что, – перешел наконец к самому неприятному Мирко. – Ты ведь помнишь, как люди в селе на Антеро смотрели, да и на всех Суолайненов? Как на чудаков, да? Это мне Ахти сказал, а он, я понял, Антеро другом был, так ли?
– Так, – кивнула Хилка, сразу поняв, что волшебство слышать и видеть любимого закончилось, и предстоит долгое и ненастное ожидание под колючими взглядами в спину.
– А то, что тебя с колодца сняли, Антеро доброй славы не добавило. Это тоже не вода, сквозь пальцы не пропустишь. Так ли?
– Так, – покорно согласилась она.
– А зачем Ахти по следу услали, это тебе понятно?
– Спрашиваешь еще? – вздохнула Хилка. – Только что поделаешь теперь‑то? Мне мать да тетки и без того шагу сделать не дают – все им попрекают, и ты тоже совестить удумал? Хорошо, тетка Крета слова не сказала, а то хоть снова в колодец – оттуда уж никто не достанет.
– Да, тебе‑то уж вовсе неважно станет, раз можно между родами вот так запросто смерть положить, – спокойно и как‑то устало осадил ее Мирко.
Ему все это уже было хорошо знакомо, от этого он и уходил из дому, но длинная рука с кромешного севера тянулась и тянулась на юг, не встречая никого, кто бы подсунул ей горячую кипящую головню, чтобы змеей укусила. А ведь он тоже мог бы, пользуясь полученным от дяди умением, вбить неразумным сверстникам в голову, как следует жить по правде, или податься в разбойники и по‑своему наводить кругом справедливость, а мог и в Снежное Поле уйти да замерзнуть – никто бы и не нашел, да и не мучился б. Ну кто заставлял их чуть что, сразу звать в помощь то, что и так не замедлит явиться: холод да смерть?
– А что с Суолайненами станется? А ну как Ахти опять прикажут: без крови, что у Антеро взял, не возвращайся? Любо тебе такое?
– Любо, не любо, – отмахнулась досадливо Хилка, и в голосе ее снова угадались близкие слезы. – Что ж ты, разумник, делать прикажешь?
– Приказать не могу, а думаю так: как лен уберут да пока холода еще не настанут и дожди не польются, собирай короб да иди за Ахти следом. Коли любишь – найдешь, а уж он тебя не прогонит. Одна только не ходи. Ахти вон тебя проводит и назад вернется.
– Эк ты легко решил, – усмехнулась Хилка, но задумалась. – А и пойду, пожалуй, – вдруг резко сказала она. – Ахти, ты и вправду проводишь?
На Ахти было жалко смотреть, но этот парень, с виду увалень, вряд ли бы дался северному мареву.
– Провожу, – сказал он прямо, хотя и без радости.
– Только прежде так сделать надо, чтобы никто не понял, куда ты идешь, в какую сторону и зачем.
– Это как же сделать? Неужто думаешь, что в Сааримяки одни олухи живут, что не догадаются? Вмиг разберутся да под белы руки назад вернут.
– А чтобы не вернули, придется нам всем неправду сказать, кроме Суолайненов разве.
– Вот так беда, – нарочито беспечно сказала Хилка. – Как человека колдуном нечистым оговаривать за одну бусину – это можно. А от них заветное спрятать – это уж и худо?
– Кабы только в том худо было, так это еще не худо, – отвечал мякша. – Хуже всего то, что человека, как заживо, похоронить надо будет.
– В чем суть‑то, не томи! – вступила вдруг молчавшая до сих пор Тиина. – Кого хоронить?
– Нынче вечером, как станут Ахти пытать, почему он воротился так скоро, я скажу всем, будто видел, как Антеро в болоте сгинул, а как понял, что не выбраться ему, выбросил он вот ее на сухое место, да прямо к моим ногам она и выкатилась. – И Мирко опять вынул бусину, подержал на ладони, давая понять, кто будет на сходе главным ответчиком. – Вам двоим, – кивнул он на девушек, – только одно делать следует: молчать да плакать. Ахти все, как было, расскажет – как он меня у болота повстречал. А про все то, чего не было, я говорить стану.
Все замолчали, обдумывая услышанное. Мирко, никогда прежде не бывший заводилой, с удивлением прислушивался сам к себе, но не мог понять, по правде он поступает или против. Не было рядом ни дяди Неупокоя, ни кудесника, ни Рииты, и оставалось пробираться на ощупь по такому дремучему лесу, где не светили ни солнце, ни золотой знак.
– Нельзя так, – молвила наконец Тиина. – Нельзя, Хилка. А ну как беду накличем? Ты себе места потом не найдешь, да и все мы.
– А что лучше‑то? Правду сказать, чтобы твоего Ахти каждый встречный щенком называл, а меня пуще глаза стерегли, как корову блудливую? Большая радость! А Йорме с Кюлликки много ли слаще? Нет, Тиина, не буду я против Мирко Вилковича на сходе говорить.
– И я не буду, – твердо сказал Ахти. – Одно только скажу: нельзя нам будет этой осенью уйти – заподозрят подвох да нагонят и словят, как зайцев. Один год повременить надо. И я заодно с тобой, Хилка, уйду – нельзя мне будет вернуться: не примут меня, да и я уж не тот буду.
Мирко понял, что парень говорит верно, что так и надо делать: год минет, а там и позарастет все быльем, и Антеро забудется, Ахти же все рядом будет. А не зарастет, так все одно Хилка сложа руки сидеть не станет, уж лучше из семьи выйдет, чем в колодец. Только что сейчас она скажет? А Тиина?
– Устала я, – молвила вдруг Хилка. Румянец на ее щеках опять ушел, черты заострились, и прежняя бледность и изнеможение взяли свое. – Ахти верно говорит, я чую. Только кто мне сил даст зиму пережить, когда дальше ручья носа не высунешь, а с полуночи оборотни приходят? Когда одна, как ива сломанная? А?
– Год? – грустно улыбнулся Мирко, которому вновь в этот момент в Хилке причудилась Риита. – А что бы ты сказала, коли надо было тебе идти незнамо куда, искать незнамо что, а на том, найдешь ли, все надежды держатся? Мне вот, может, целую жизнь ждать суждено и не дождаться. Прости, коли что не так сказал, да мне, по всему выходит, виднее…
– Не винись, – отвечала Хилка. – Мне легче не станет, а себя растравишь. Все сделаю, как ты сказал. Вот зиму бы только… – Тут она побледнела пуще, чем была, – хотя куда уж пуще, и пошатнулась.
Тиина кинулась к ней, неожиданно ловко и крепко подхватила подругу, не дав той упасть, обняла, зашептала что‑то утешительное и повела девушку вдоль изгороди, к ее дому. Через пять шагов она обернулась, посмотрела на парней выразительно – ступайте, мол, – и опять обратилась к Хилке, которую дурнота, видать, не отпустила еще – она еле переступала.
– Пошли, Ахти, воды принесем, – хмуро сказал Мирко. – Вот все и уладили, да только опять не ладно все, не так…
Несмотря на то, что холм Сааримяки был гранитной твердыней, ходить за каждым ведром к озеру не требовалось. Самый упорный труженик – вода – пробила себе ходы и в каменном теле, и колодцы по склону стояли часто. Ближайший был как раз там, где собиралась топиться Хилка. Туда парни, понятное дело, не пошли. Они направились к другому, пусть не самому близкому, зато был он около двора Суолайненов. Предстоял еще один трудный разговор, и Мирко даже как‑то заранее сгорбился, хотя пустое деревянное ведерко вовсе не было тяжелым. «Хоть бы их дома не случилось, – подумал он. – Сейчас вот поработаем чуток, а перед вечером и зайдем, глядишь, за работой и развеется». Что именно должно было развеяться, Мирко не понимал. Он хотел только побыстрее покинуть Сааримяки, хоть на коне, хоть пешим, хоть в самый дремучий лес, но уйти.
Им повезло: Суолайнены как ушли с зарей на поле, так и не возвращались – полдневали там же, где и работали. Мирко с Ахти тоже принялись трудиться. Хотя занимать гостя домашней работой и не к лицу хозяевам, но Мирко и слушать ничего не захотел, сразу дав понять, что сидеть сложа руки не намерен. Скоро Ахти убедился, что Мирко не только из лука метко бьет, но и дрова колет, как щепу, и огород для него – дело привычное. Одним словом, трудились оба на славу.
Тяжесть, морока душевная схлынули, да не заменились ничем: Рииты не было рядом, а посему земля была пуста, несмотря на наличие на ней лесов, болот, Сааримяки и самого Мирко. Душа его еще не привыкла к таким поворотам судьбы, и потому наступило какое‑то бесчувствие, словно он спал долго и без снов, а после очнулся в абсолютной темноте, и не мог понять, какое вокруг время и где право и лево. Хотя он не смыкал глаз, почитай, третьи сутки – и какие сутки! – спать не хотелось совсем. Внутри словно мельничное колесо закрутили и все торопили – быстрее, быстрее. Что быстрее? Куда?
Меж тем день стал плавно переходить в вечер, работы в поле заканчивались, и пора было идти опять к Суолайненам.
Дом у родителей Антеро был попроще, чем у Виипуненов: не было каменного основания, не было горницы, да и сама изба была поменьше, зато резьба ее украшала такая, что глаза разбегались: охватить, осознать целиком весь узор было невозможно. Каждая мелкая деталь его была сама по себе превосходна, одно неуловимо переходило в другое, другое в третье, все это как‑то объединялось, сплеталось, вновь разделялось, и вот уже терялось то место, откуда начал, и хотелось начать заново, думая: вот уж теперь поймаю! Ан нет – на третьем шаге все опять рушилось и зачиналось наново.
«Какой это затейник такое изобразил? – подумалось мякше. – Не иначе как дед Тойво».
Хозяева уже вернулись – возле бродили пестрые куры, а в хлеву блеяли овцы. По двору еще разгуливал большой пес – рыжая кудлатая дворняга с огромной лобастой головой и черной пастью, полной острых белых зубов. От собаки их отделяла – смешно сказать – низенькая слега. Памятуя, что хорошая собака – а в Мя‑кищах, по крайней мере, плохих не держали – никогда не пойдет без дозволения хозяина за установленные им охраняемые пределы, подойти к калитке Мирко не опасался. Пес, к его удивлению, не залаял, а стоял напротив, шагах в десяти, помахивая хвостом и посматривая на мякшу хитрыми блестящими глазами: не поймешь, то ли приласкаться хочет, то ли – в горло клыками.
– Входи, не бойся, – деловито сказал Ахти. – Это Кууси, он не тронет.
– Тебя, может, и не тронет, – усомнился Мирко, – а вот со мной мешкать не будет. Иди, зови Йорму Тойвовича да не забудь упредить, с чем пожаловали.
Ахти ступил на двор, и хотя рыжий Кууси действительно признал его, парень держался все ж весьма аккуратно, а на протянутый на ладони хлеб Кууси даже ухом не повел – видать, хорошую трепку получил некогда за подобное чревоугодие.
Ахти заглянул в избу, но там никого не было, тогда он пошел за дом. Через некоторое время хиитола появился снова, а рядом с ним был крепкий широкоплечий мужчина в шапочке, скрывавшей лысину, лицом – совершенный полешук: нос с горбинкой, усищи длинные, аж свисают на концах, лоб высокий, виски вдавленные, а глаза – как у ребенка. По виду его никак нельзя было сказать, что три дня назад из дома ушел единственный сын. На левой руке у Йормы был обруч, плетеный из бисера, почти такой, как на руке у Рииты, но, приглядевшись, Мирко понял, что рисунок все же иной. Видно, сейчас Йорма работал топором – к штанам пристали мелкие щепочки и другой деревянный сор. Рубаху он не надел – так и вышел голый по пояс. Значит, все же спешил узнать про Антеро. В который раз за сегодняшний день Мирко знакомился.
– Здравствуй, Йорма Тойвович! Густой тебе стружки! – Здравствуй‑здравствуй, Мирко Вилкович! – ухмыльнулся приветственно Йорма. – Кууси, гость! – скомандовал он псу, тот мигом понял, подошел чинно, помахивая хвостом, к Мирко, взял осторожно зубами за рукав и повел во двор. Подведя его к хозяину, Кууси уселся слева, ожидая всегдашней похвалы.
– Справный пес! – похвалил мякша собаку.
– Умен, умен, – согласился Йорма, поглаживая собаку, – но и хитер, как лиса. Ладно, гуляй. – Пес отошел и улегся прямо в пыль, с любопытством глядя на суетливых квохчущих куриц. – Что ж, Мирко, знаю, с чем пожаловал. Пойдем, на завалинку присядем, да и расскажешь, что там Антеро да как.
– Да рассказывать‑то особо нечего, – растерялся немного мякша от такого легкого и безмятежного приема. – Встретились мы с ним пару дней назад, на болотной островине. – И Мирко в третий раз – как раньше для Ахти и Хилки, пересказал события позапрошлой ночи. Подробно описал все, связанное с голубой бусиной, не приминув показать ее отцу Антеро. Неслышно подошла и стала рядом, слушая, невысокая, но статная и красивая еще женщина в рогатой кике и глухой черной поневе. Лицом жена Йормы – Кюлликки – была чистая хиитола, а одевалась, как женщины из полешуков. Глаза только у нее были не холодные, как у хиитола, а живые, добрые. Мирко прервал было речь – поприветствовать ее, но она поднесла палец к губам – тихо, мол, потом!
– Ну, сдается мне, это добрый знак, что Антеро тебя в пути повстречал да на сокровище свое напоследок полюбовался, должно оно ему сил да смысла прибавить, – раз‑думчивомолвил Йорма. – А знак тот, – он опять ухмыльнулся в окладистую бороду, – это верно. По осени как‑то, лет пять назад, взбрело ему в голову знак тот на гранитной стене высечь. Мой отец тогда еще жив был, говорил, пусть, мол, будет чему противостоять тому камню поганому – мимо него ведь шли, коли с севера?
Йорма помолчал, потом, видя недоумение Мирко по поводу такого своего спокойного поведения, пояснил:
– Ты небось дивишься, парень, что это я за голову не хватаюсь, не выспрашиваю всего, не вою в голос, как собака, у которой кутят отняли да потопили? А вот почему. Посуди сам, хоть ты и молод, да и тебе, Ахти, послушать не грех. Вот мне пятьдесят пять весен ныне минуло. Что я сделать успел? Отца, Тойво, ни разу не прогневил, спокойно, легко старик отошел – раз; с женой тридцать зим прожили, ни разу того не было, чтобы повздорили – два. Так, Кюлликки, дочь Ристо?
Она в ответ по‑девичьи бойко посмотрела на мужа и молвила уверенно:
– Правда, Йорма. Ты веди речь дальше, не останавливайся. Я после тебя скажу, если надо будет.
– Вот, – продолжал рассуждать Йорма, и борода его победно топорщилась, будто сама по себе была разумной и гордилась правотой своего владельца. – Братьев у меня двое, сестер трое – со всеми в мире живу, на одно поле всем родом выходим, все по чести. Детей боги дали четверых – первые трое все девки. Однако всех замуж отдал за добрых людей. А напоследок и сын родился. Плохо ли? Ты скажешь, что ж хорошего, раз сын из дома незнамо куда ушел, да только из‑за того, что в игрушке глупой ему что‑то там привиделось? Привиделось, нет ли, о том я судить не могу: сам, честно скажу, ничего не видел, кроме знака этого одного. Зато Тойво, отец мой, видел, Хилка видела – нешто все трое врать сговорились? Ну, ушел. Эка невидаль, и раньше такое было, и впредь будет. Молодому, ему всего хочется, он думает, ему по силам небо к земле притянуть, башню до звезд выстроить, и не понимает, что если сам Укко, хозяин небесный, за такое возьмется, и то не преуспеет. Потом все на круги своя вернется, а сейчас что горевать? Антеро – парень с головой, такой не пропадет. Кто в сердце топей с дедом Тойво да с дедом Арво бывал, того ни чаща четская, ни холодный север не съедят…
«Оно как же», – думал в ответ Мирко. Ему сразу припомнилось, как хотел было Антеро уйти в ночь от него, Мирко, да понял, что не сможет, – а попадись кто посильнее? И еще припомнились три стрелы из леса, примчавшиеся неведомо откуда. Хорошо, что предназначены они были оборотневой свите, а ну как случилось бы наоборот? Да, за эти дни дорога прибавила Мирко столько мудрости, сколько не могли дать, как бы ни старались, ни дядя, ни кудесник.
– А коли съедят? – спросил Мирко. – Я ведь про то говорил, да и Антеро знал: неладно в Мякищах ныне живут, смутно.
– А где оно ладно? – Йорма хитро сощурил левый глаз. – Здесь, что ли? Где нас за чудиков каждый не в глаза, так за глаза почитает? Знаешь небось. А все из‑за чего – смешно сказать! За то, что болота уважаем, ходить там не боимся! Прежде такого не было, это ныне все за серебром потянулись: берут от земли, сколь могут, лес валят почем зря. Севера опасаются, а на все другие стороны так развернулись, только держи. И все на торг да купцам заезжим. А то, что Сааримяки всегда лесом да болотом жили, то и позабыли… Да не об этом я. Антеро все одно дома бы не усидел – в тоске бы утонул. Ты вот сам зачем на юг подался? Кому хошь можешь сочинять, будто коней продавать поехал. Что тебе в Мякищах с тамошнего серебра? Гривны ковать? А далее что? Девкам дарить? Гривны купцы и без тебя привезут, а девкам не только это надобно – не маленький, знаешь. А потому пошел, что испытать себя задумал, место свое найти. Вот и Антеро туда ж. В нашем роду чудики всегда были, выходит, и Антро не выродок, а самый что ни на есть наследник.
Говорил Йорма сейчас так, как и дядя Неупокой, хотя и другими словами, и к Мирко от его речей вернулся душевный покой. Он ждал трудного разговора, недоверчивых взглядов, стенаний матери, а вышло так, что не ему пришлось утешать несчастных родителей непутевого чада, а наоборот, его, одинокого, уставшего путника ждала здесь нежданная поддержка. Ахти так и замер слушая: слова Йормы Суолайнена были ему сейчас медом после принятого всерьез решения через год уйти вместе с Хилкой – может, и не за Антеро вовсе. А для Мирко эти два разговора, с Хилкой и Йорма, были самым трудным порогом. Сходки он не боялся: решение, принятое большаками, не могло ничем ему угрожать. Что до Суолайненов, им теперь бояться тоже было нечего: если на счет благополучного путешествия Антеро у мякши были большие сомнения, то старшего Суолайнена ни Моровая Дева не покорит, ни злой Хийси. Здесь можно было бы и закончить беседу, но Мирко должен был, коли взялся, распутать все до последнего узелка, чтобы уйти из деревни с легким сердцем, не оставив по себе дурной памяти.
– А как же сказывают, – тут Мирко пристально посмотрел на Ахти, – будто Антеро из дома втихую ушел, не простившись?
– Брешут! – засмеялся громко бородатый Йорма. – Кто тебе такое наплел, а?
– Да, случились тут, – уклончиво отвечал Мирко. Ахти только плечами пожал: дескать, мне то же сказали, за что купил, за то продаю.
– Брешут, – отсмеявшись, повторил Йорма. – Он еще весной и нас упредил, и весь род. Иное дело, что некоторые никак в толк взять не могли, зачем ему на север непременно понадобилось. Только большак наш, дед Рейо, так сказал: пусть идет, а чтобы хоть на лен да на обмолот в те края поспеть, нужно ему как раз после общинной уборки уходить. А перед сходом, так Рейо Лахтинен сказывал, я сам оправдаюсь, тем более что общинное поле вместе с Антеро уберут. А так все честь честью, длинным языкам не больно верь, мне лучше знать. Так, жена?
– Так, Йорма, – подтвердила Кюлликки.
– Что же, благодарствуй, Йорма Тойвович, за то, что мне, чужаку, поверил да еще смуту с души прочь изгнал. Одно еще хочу знать: точно ли он со всеми как следует простился, не забыл ли, не обидел ли кого. Я про…
– Знаю, – вздохнул Йорма. – Это про Хилку ты. Тут я Антеро не судья. Одно могу сказать: сватов к Суолайненам мы не слали, дитя Хилка от Антеро под сердцем не носит. А дальше что станется: забудет его Хилка или вернется за ней сын – не скажу, не знаю.
– Я теперь скажу, – взяла, наконец, слово мать. Голос ее звучал молодо, по‑девичьи. – Раньше у нас как было: росла девушка, учили ее всему, кормили, присматривали. Может, и не шибко строго – под замком‑то всяко не держали, погулять можно было. И гуляли. Только как пора подходила, сказывали: за того замуж пойдешь, кого назначат, никто и не спрашивал, чего да кого девице самой надо. Конечно, горя дочке тоже никто не хотел. Если любый ее роду годился, все по‑людски делалось. А бывало, что и не сходилось. Меня вот никто не спрашивал, хочу я за Йорму идти нет ли. Я тогда вообще ни за кого не хотела, боялась жизни. Зато ныне счастлива. Теперь то же, только перевернули все с ног на голову. Честь родовую строго блюдут – напоказ. Хочет девица на гулянье пойти – изволь. Приходит домой под утро – ее корят: зачем с тем да с тем гуляла, негодная. Нешто не знают, зачем молодые на гулянья ходят? А ежели незамужняя непраздной ходит? Раньше бы носа не воротили, да и женихи бы нашлись. Да что ходить далеко – у Нежданы, матери Хилки, почитай, то же случилось. Теперь иное: каждый хает, а более всего тот, от кого чадо. То ж с замужеством: не о молодых думают – о приданном да о выводном. Как такое случилось, когда – никто не понимает. А люди уж изменились, не вернешь. Вот и Хилке с Антеро не повезло. Здесь бы им вместе быть не дали. А стали бы таиться – того хуже бы вышло, сходом дело бы закончили, и ни Рейо Лахтинен не выручил бы, ни колдун, ни кудесник. Да и Хилка девушка не простая: сегодня кваса жбан в дорогу Антеро принесет, назавтра скажет, уходи, мол, не заскучаю. Это все известно, у молодых так должно быть. А вот в колодец зачем сигать, это мне непонятно: одно допускаю – дома с отчимом или с матерью крепко повздорила. Мы‑то ее с того утра и не видели, не пускают ее к нам. Ты, Мирко Вилкович, правильно сделал, что ей первой все рассказал. И в том, что Антеро пока без нее ушел, беды не вижу. Если по сердцу они друг другу, две недели пути им помехой не станут.
Кюлликки остановилась, а потом продолжила:
– Меня другое заботит: Йорма тут храбрится, что сход ему не указ. Ой ли, муж мой дорогой! Со всем селом вздорить – добра не будет. Ахти умен оказался, как чуял, не стал своими руками чужой стыд укрывать, пусть и не совсем чужой, а дядин. Только сход иначе порешит. Скажут: опять надо за Антеро охотников снарядить. И тебя, Мирко, на сход позовут, ответ держать. И что тебе там говорить, правду ли, нет, – не угадаешь.
– А я еще не все ведь сказал, – отвечал Мирко. – Мы ведь с Ахти об этом тоже кумекали.
– И что же? – спросил благодушно Йорма.
– Дело нелегкое предстоит, – начал мякша, стараясь тщательнее подбирать слова, чтобы не задеть самолюбия отца Антеро и не огорчить его рассудительную, добрую мать. – Мы и так, и этак примерялись. Надо же, чтобы и вас в покое оставили, и Антеро, и Хилку, и Ахти. А как? Придумали. Правду сказать, мне это все не по сердцу, но ничего другого в голову не приходит.
Так вот: придется мне пред сходом вашим неправду говорить, да и не просто обманную, а настоящую ложь, и во лжи той клясться, ежели потребуют. Сказать я должен: мол, нет более на свете человека такого, Антеро Суолайнена, сына Йормы, сына Тойво, – сгинул он на моих глазах в трясине, когда, по обыкновению своему, по кочкам прыгал. А я будто видеть – видел, а спасти не смог, потому как далеко было, а веревки долгой под рукой не было. Только и успел он, что крикнуть, кого про смерть свою оповестить, да бусину эту мне под ноги кинуть. Знаю, худо поступаю, но не знаю, как иначе всем помочь.
Кюлликки слушала его молча, подперев щеку рукой и смотрела печально то на мякшу, то на Ахти. Йорма же, по мере того как Мирко говорил, все больше и больше серьезнел. После того как парень закончил, он еще помолчал немного, затем ответил, выговаривая каждое слово, будто топором набело работал:
– Ты, Мирко Вилкович, вижу, и вправду крепко думал. И совестишься ты зря – я хоть и старше тебя годами, а вряд ли что умнее выдумаю. Говорят, из рода ушел – будто умер. Про Антеро того не скажешь, несправедливо будет. Только вот из общины он точно ушел. А коли так, выходит, для рода он жив, и род про то знает, а для остальных умер, и их про то известят. – Он задумался опять. – На словах все складно выходит, да человек ведь так устроен, что любую ложь свою за правду выдает, а любое худо – за доброе дело. С дедом Рейо бы посоветоваться, да поздно, не успеем. Скоро на сход будут звать – шила в мешке не утаишь, про Ахти уж вся деревня знает, что воротился… Ладно, говори то, что совесть подскажет, Мирко Вилкович, не малец уж. Ни я тебе не судья, ни сын мой. Что скажешь, мать? – обратился он к жене.
– Что тут скажешь, – не отнимая руки от лица, мягко ответила она. – Оно, конечно, не по правде будет. А кто сейчас по правде живет? Хозяин небесный, он все видит. Коли правы – помилует, неправы – накажет, чтобы впредь неповадно было… Хилке сказывали, добры молодцы?
– Да, – заговорил не проронивший до сих пор ни слова Ахти. – Она согласна. А еще мы так решили: если через год Антеро домой не вернется и у нее самой охота не пройдет его искать, уйдет она туда, куда и он подался. Мирко сказывал, в мякищенских краях народу не много, а уж каждого нового человека и подавно помнить будут. И я с ней пойду, сопроводить.
– Ишь, хитрецы, – грустно глядя на него, улыбнулась женщина. И тут Мирко понял: ей давно известно – да и не ей одной, – что для Ахти Хилка не просто подружка и не просто двуродная сестра. Она видела все, но при Ахти не выдавала этого. И, должно быть, один только Ахти не подозревал о том, что тайна его – и не тайна вовсе.
Наступила тишина. Стало слыхать, как где‑то скрипит колодезный ворот, квохчут куры, переговариваются люди. Кууси поглядел на людей круглыми карими глазами, положил умную морду хозяину на колени: «Что пригорюнился?»
Йорма почесал пса за ушами.
– Прохладно стало. Пойду, рубаху надену. – Он встал, расправил плечи, обвел всех взглядом и молвил утвердительно: – Будет горевать‑то. Антеро жив‑здоров, болото уж миновал сейчас. Хилке непотребства над собой учинить не дали да успокоили. Бусина волшебная – пусть волшебная, коли Тойво‑покойнику так угодно было, – хорошего хозяина нашла, не пропала без дела. Глядишь, старик и не прогневается. Завтра же поутру пойду, требу ему положу. А если на сходе все обойдется, то и вдвое спасибо, Мирко Вилкович, что уважил, что участие принял. Теперь тебе к Виипуненам ворочаться надо. А после схода еще увидимся.
– Не благодари пока, Йорма Тойвович, – поклонился старшему мякша. – После все. Тебе спасибо, что со двора за такие мои речи не погнал.
– Будет тебе виноватиться, молодец, – молвила Кюлликки. – Ступай, не тревожься. И тебе, Ахти, спасибо, что друга не кинул, дорогу не заступил.
– Спасибо, тетя Кюлликки, – сказали Мирко и Ахти в один голос.
– Ступайте, не то припозднитесь! – наказал им Йорма. – Свидимся еще.
Мирко и Ахти пошли со двора. Путь их шел все по той же главной улице, сбегавшей к озеру. По середине дороги тянулись вдоль два желоба, шириною как раз чтобы входило колесо телеги. Между желобами вершков сорок или немного меньше. Говорить было больше нечего, оставалось ждать, когда позовут на сход, и Мирко просто так спросил:
– Отчего желобки такие по дороге? Для телег?
– Для них, – подтвердил хиитола. – Это дела древние. Говорят, это вольки еще завели, а другие отказываться не стали. Вот и пользуемся.
– Ага. А этот самый Рейо Лахтинен, которого Йорма Тойвович все поминал, это не тот ли старик, что мы на поле с внучками повстречали?
– Тот самый. Он в селе человек уважаемый, даже старостой был.
– Странный он, однако. А еще со мной о чем‑то говорить хотел. Он и вправду такой грозный да праведный, как Йорма расписал?
– Не простой, да, пожалуй, – полуутвердительно произнес Ахти. – А так ты его не бойся. Вот ему‑то первому все сказать и надо было. Жаль, не успели за всем. По молодости он по разным краям ходил, может, и у вас был.
Продолжив путь в молчании, к дому Виипуненов они явились точь‑в‑точь вовремя: Крета и Тиина уже принялись собирать на стол для вечерней трапезы, а баня была готова принять уставших работников. И работники были уже здесь: по переулку вышагивал Юкка, ведя в поводу гнедую, тянувшую телегу с сеном и инструментом. А позади, ведя еще двух лошадей, шли усталые поденщики – сегодня они успели много. Девушки‑работницы уже разошлись по домам, а парни сначала обиходили коней, задали им корму и, распрощавшись с хозяевами, тоже ушли.
Кони хозяйские и приведенные Мирко поначалу косились друг на друга, прядали беспокойно ушами, а потом принюхались и замирились, стали есть из одних яслей.
Баня, как ее делали хиитола, была сухой и горячей, сидеть в ней можно было долго, рассуждая о том о сем. Потом выходить в предбанник, окунаться в огромную бадью с прохладной водою, пить квас, переводить дух и снова возвращаться в сухой, щекочущий ноздри жар.
Разговор опять пошел про погоду, урожай да пути‑дороги с юга на север и обратно. Меж тем все находились в ожидании, и все знали, чего ждать: не каждый день уходили из Сааримяки люди, не каждый день топились в колодце молодые пригожие девицы, да еще и в зажиточной семье. «Вся деревня небось судачит про Хилку да про Антеро. И Ахти, знамо, достается, да и всех Суолайненов в десятом колене поминают, и всех Виипуненов. Одно интересно: большаки только сойдутся или все село созовут? Быстрее все же на всю деревню суда не будет – если разве большаки на узком совете между собой не договорятся».
Большаком в роду Виипуненов был дядя Юкки, Матти Виипунен, как успел Мирко узнать у Ахти. Кем был старший у Саволяйненов, к роду которых принадлежала Хилка, мякша так и не услышал. Едва вышли они из бани, мокрые еще, красные, вытираясь длинным узорчатым рушником, как с околицы послышался чей‑то хриплый голос:
– Юкка, ты дома, что ли?
– Дома, сейчас иду, – отвечал хозяин и пояснил негромко: – Это Хейкн Саволяйнен прибыл, большак он у них. Пойду разузнаю, зачем пришел.
Но все и так поняли зачем. Тиина сбегала, принесла отцу чистую рубаху, и он направился встречать пришедшего. Пока Ахти и Мирко одевались, они могли слышать происходивший разговор.
– Доброго вечера тебе, Юкка, – пробасил старший Саволяйнен. – Ведаешь, зачем мы пришли?
– И тебе доброго вечера, Хейки, и тебе, дядюшка. Как не смекнуть? Сход собираете?
– Ага, и наш дедушка Матти пришел, – шепнул Ахти. – Сейчас нас выкликать будут… Хоть бы поужинать сперва дали, – с досадой добавил хиитола.
– Собираем, – раздался скрипучий стариковский голос Матти Виипунена. – Токмо не все печище, а одних большаков.
– Что ж от меня надобно? – для порядка спросил Юкка.
– Немного, братан, – отвечал Матти. – Дело‑то известное. – Про Антеро Суолайнена судить будем. Для того нам твой Ахти надобен, а еще молодец тот, что с ним пришел, Мирко Вилкович.
– Ахти – это мне пояснять не требуется, – вежливо, но твердо отвечал Юкка. – А гостя вам на что? Какое ему до всего этого касательство?
– Ты, Юкка, меня не первый день знаешь, – загудел сызнова Хейки. – Все село уже прознало, а ты словно родился сейчас. Брось ты присловья всякие, не прежние времена…
– Жаль, – прервал его Юкка, несколько раздраженно. – Что сказать? Гость он, человек вольный. Позвать – позову. Захочет – пойдет с вами, а нет – и суда нет.
– Не пойдет, так приведем, – усмехнулся бас.
– Ты, Хейки, руками махать погоди, – урезонил его Матти на правах старшего. – Те времена, не те, а гость гостем и останется. И ты, Юкка, то ж, ровно гвоздь, что в каждую дыру воткнуться норовит: чего вздоришь?
– Вздорить нечего, – ровным уже голосом согласился Юкка Виипунен, – а дом свой обесчестить не дам. Парень вежливый, не жулик какой. Ахти я сегодня по двору работы задал, так гость моему олуху помогал во всем. И еще, – добавил он. – Ты, Хейки, хоть и здоров не в меру, а парень‑то с севера один пришел и девять коней в поводу привел. Один с конями в такой путь не забоялся,..
– Так что? – самоуверенно хохотнул Саволяйнен.
– Так и тебя не забоится, – поучительно сказал Юкка. – Я тебе, Хейки, не грожу, а так, подумать советую. Тебе еще на сход идти, там пригодится.
– Ладно, – засопел Хейки, видно, не найдя, что возразить. – Время не терпит. Зови обоих. Дело долгое будет, чую.
Парни были уж готовы, когда Юкка, высунувшись из‑за угла избы, поманил их своим длинным гуслярским пальцем:
– Подите сюда, парни. Вижу, знаете, зачем зову, да и слышали все. Тебе, Ахти, не пойти никак нельзя, знаешь. А ты, Мирко Вилкович, сам решай, вольному воля. А ежели что, я поденщиков своих мигом кликну, они ребята дюжие.
– Ничего, Юкка Антивич, – переврал на мякищенский лад Мирко имя деда Ахти. – Мне туда тоже не пойти нельзя. Антеро – уж не ведаю, как ты сам судишь‑рядишь – парень добрый, отстоять его надо. И Ахти в обиду не дам.
– Ну, ступайте тогда, – пристально глядя на Мирко, молвил Юкка.
В сопровождении хозяина Мирко и Ахти подошли к калитке. Матти казался совсем уже дряхлым: невысокий, с редкими бровями и жидкими седыми волосами. Но глаза у старика были ясные, а когда Мирко посмотрел на дедовы руки, оставалось только крякнуть уважительно: такой крепкой ладони и сильным пальцам иной медведь бы позавидовал.
Задиристый Хейки был ростом не выше Мирко, но мощный, плечистый, крупноголовый. Лицо его, широкое, красноватое, с близко посаженными хитрыми глазами, обрамляла густая черная борода. Хейки был вряд ли старше Юкки, и Мирко подумал, как с таким неуживчивым да нахальным нравом смог он стать большаком богатого рода? Впрочем, может, именно характер и стал тому причиной, если не нашлось во всем роду другой силы, способной встать супротив?
Хейки, однако, до поры спрятал свой норов, увидев, что перед ним действительно не мальчишка, а сильный молодой мужчина, держащийся с достоинством.
– Поздорову, Матти Виипунен, сын Ханну, – приветствовал Мирко первым старшего. – Здравствуй, Хейки, сын Арво.
– Здрав будь, Мирко Вилкович, – отвечал старик.
– Доброго здравия, – важно, по‑старинному – умел ведь! – изрек Хейки.
Поздоровался с большаками и Ахти – его тоже приветствовали, как взрослого и почти равного.
– Ныне у нас такое к тебе дело, – начал Матти, обращаясь к Мирко, – жил до недавних пор в селе нашем один человек молодой, Антеро Суолайнен, сын Йормы, сына Тойво. Парень правильный был, работящий – супротив ничего свидетельствовать не могу. То дела рода его, конечно, покинул он общину намедни, четвертый день тому пошел. Ушел так ушел, бывает. Однако вышло после, что, может статься, не все долги отдал, не все обещания сдержал. Вот и послали мы Ахти, сына Юкки, за ним, дабы если не вернул его, то вызнал бы, в чем дело. Вот Ахти сам вернулся, а вестей не принес. А еще прослышали мы, оттого такое случилось, что по пути он тебя встретил да от тебя все ему надобное и узнал. Вот и призываем мы тебя, и Ахти заодно, на сход. Большаки одни сойдутся лишь: чтобы нам справедливо все решить, надо твое и Ахти свидетельства слышать. Коли желаешь по правде отвечать – окажи участие, пожалуй с нами. Не желаешь по правде – так лучше не ходи. Ты гость, неволить не станем, мы в Сааримяки правду чтим. Так каково думаешь? – закончил старик свою длинную речь. Видно было, что это занятие ему привычное, потому что дед ни разу не замешкался и не сбился, не уронил ни единого лишнего или неосторожного слова.
Мирко не ударил в грязь лицом, ответил:
– Тот, кому правда жить мешает, тот бы раздумывать стал. Гость, не гость – мне таить нечего, Правда и на севере, и здесь, и везде одна, потому и живы еще люди. Я про Антеро Суолайнена клеветать не стану, а что знаю, то и скажу. Сейчас идти?
– Хорошо молвил, – одобрил старый Матти. – Ежели не шибко голоден, лучше сейчас, а то все уж собрались.
– Негоже почтенных людей ожидать заставлять. Потрапезничать успею, – рассудил Мирко. – Идемте не мешкая.
– Ступай, сын, – напутствовала Ахти мать. – Да помни: с роду Виипунены глаза ни от кого не прятали.
Ахти обернулся и кивнул только:
– Хорошо, мать.
«Вот это диво, – подумал Мирко, – Крета сама не столь уж давно в род вошла, если даже с мужем сравнить, а сына взрослого вон как строжит!»
Идти пришлось снова вниз, к озеру, к сборной избе. Навстречу попадалось немало сельчан, и все уж знали, куда направляются большаки с молодцами – Мирко опять не забывал поздороваться с каждым, хотя некоторых, возможно, приветствовал уже во второй раз. На холм спускался безоблачный вечер, и солнце, уже нежаркое, играло ласковыми лучами, блестя на поверхности воды. Работы в поле на сегодня закончились, и одни только пастухи еще не спешили покидать пажити: день выдался славный, хороший для выгона. Не торопились и рыбаки – безветренная погода и тихий плеск воды не отпускали от себя, да и клев, видно, был не плох. От леса двигалось стадо коров – кто‑то водил животных на дальний выпас, а девчушки‑подростки, ловко управляясь с хворостинами, гнали домой важных гусей.
Сбор проходил в просторной избе с высоким резным крыльцом. Стояла изба на последнем взгорке, перед озером, дальше на берег сбегал недлинный, но крутой скат. У воды теснились лодочные сараи и сушились сети. К изумлению своему Мирко заметил новую, неконченую еще насыпь и выстраиваемый по‑над ней мощный, в три человечьих роста, тын. Дядя Неупокой показывал ему бересты с рисунками южных крепостей, чертил палочкой на песке стены, ворота, рвы и башни, и Мирко имел понятие об укреплениях, защищавших города на Вольных Полях и за Камнем. За первым тыном, внутри, ставили другой, чуть ниже, промежуток опять засыпали, укрепляя его, да и внешнюю насыпь, деревянными решетками и камнем. В Холминках простецкий однорядный тын возвышался на крутом взгорке, охраняя несколько изб. Никто нападать на их село не собирался, а стародавний тын был скорее памятью о смутных временах, когда народы из‑за Камня, словно уставшие жить в родных местах, пошли на восток и юг немногочисленными, но сильными отрядами. Но сюда‑то, в глухую Четь, какое пришлое войско заглянет? А разбойничья шайка в Сааримяки и без тына не сунется – себе дороже обойдется: лесовики мигом изловят и перебьют. Сейчас, однако, Мирко спрашивать ничего не стал.
Народу вокруг сборной избы скопилось немало: больше, судя по родовым знакам – особой вышивке, оберегам, украшениям, – здесь были Саволяйнены, Суолайнены и Виипунены. Попозже – Мирко знал это – Юкка и Крета тоже придут.
Топилась изба по‑черному, и, благодаря большим потолкам – чуть не вдвое выше прочих жилищ, – в ней еще была устроена горница. Окна были раздвинуты – в избе, видно, было душновато. Пришли большаки всех родов (Сааримяки было самым крупным селом во всей Чети), колдун‑хиитола, да кудесник‑полешук, да их ученики, да те, кого призывали к ответу.
На крыльце стояли двое: дед Рейо, все в тех же полосатых портах, и еще старик покрепче. Облик его также был не обычен для этих мест, но не для Мирко. Льняные прямые волосы его были убраны назад и спадали на плечи. Лицо твердое, словно высеченное из гранита, лоб высокий, большие горящие глаза, узкий, с горбиной нос, лохматые, вразлет брови, плотно сжатые губы, длинные усы. Шею его украшала серебряная гривна с зигзагообразным и чешуйчатым рисунком с двумя полуконскими, полузмеиными головами на концах. Рубаха у старика была навыпуск, отделанная вышивкой и тесьмой, левую руку украшал серебряный обруч. А самое главное, что с серебряного, тонкой работы пояса свешивался оберег в виде уже знакомого Мирко символа: три камня на кольце, соединенные с центром лепестками‑спицами. «Вольк! – догадался мякша. – Видно, не совсем еще сгинула в Чети память о тех, кто давно уж ушел за Камень, где видел их дядя! Значит, и тот, желтоволосый на белом коне, которого зарезал Мирко, тоже был из вольков?»
– Это староста, – шепнул ему на ухо Ахти. – Самый богатый человек в Сааримяки. Зовут чудно: Кулан, а родовое имя – и того почище, язык сломаешь: Мабидун. Чудной, почище деда Рейо, но кузнец, каких не сыщешь!
– Это ты чудной! – зашептал в ответ Мирко, пока они шли последние сажени ко крыльцу. – Это ж вольк! А я думал, тебе ведомо, какие они!
Ахти ничего не ответил, только глянул на Мирко удивленно: «Что ж ты, мол, говоришь такое? Какой же это вольк – они все померли давно!»
Мирко уже было приготовился в очередной раз повторить ритуал приветствия, но тут их заметил Рейо.
– Гляди‑ко, пришли! – толкнул он в бок старосту. – Теперь все собрались, начинать время.
– Погоди, Рейо, – шикнул на него Кулан. Мирко показалось, что эти двое – старые приятели.
«Что ж, уже лучше», – подумал он, хотя знал, что сход все равно будет судить по правде, а не по тому, кто кому кем доводится.
– Ты ли будешь Мирко, сын Вилко из Мякищей, – взмахнув бровями, обратился к мякше староста, и изрядный живот над серебряным пояском солидно заколыхался.
«Да, он действительно не из тех вольков, о которых дядя говорил, – мелькнула у Мирко мысль. – Те на лишний вершок боятся пояс отпустить, ибо воины».
– Так меня зовут, Кулан Мабидун, – без запинки выговорил Мирко.
– Тогда ты тот, кого мы ждем. Поднимайся к нам и входи.
Староста поворотился и прошествовал внутрь. Рейо же задержался и подождал, пока Матти, Мирко, Ахти и Хейки взойдут на крыльцо.
– Входите, входите, – буркнул он односельчанам. Те нехотя, но послушались, и старик на мгновение удержал Мирко на пороге.
– Ну, – спросил он, глядя ему прямо в глаза, – правду будешь молвить или Антеро выручать удумал? – Взгляд у деда Рейо сейчас был жестким, колючим и неприятным, но Мирко был не из тех, кого легко проймешь.
– Как правда велит, так и поступлю, – ответил он, не отводя взгляда.
Рейо понял, что на испуг молодца не возьмешь, и хмыкнул:
– Хитер. Ладно, входи. Мирко шагнул в избу.
В просторном помещении собралось человек сорок. Все лавки были заняты, свободными оставались только места близ красного угла рядом с Куланом, там должен был сидеть Рейо, и напротив, где предполагалось поместить Мирко и Ахти. Лестница вела в горницу, где при случае останавливались проезжие важные люди; печь стояла напротив входа, в правом углу.
На той же стороне, что и Мирко с Ахти, усадили Хилку. Справа от девушки сидел русоволосый, пригожий собой мужчина лет сорока пяти, с ровной бородой и пышными пшеничными усами. С виду он был спокойный, складный, загорелый от работы в поле. Сразу, как Мирко вошел, мужчина так и вцепился в него взглядом, будто наизнанку вывернуть хотел. «Отчим», – догадался парень. Жена его была скорее из полянинов, чем из полешуков: мягкие каштановые вьющиеся волосы, стройная, подобранная фигура, своя, не четская вышивка. Лицо молодое, но нервное, даже чем‑то злое, и в то же время несчастное, а от носа к губам пролегли две четкие линии, почти морщины. Глаза сухие, но припухшие и красные, как будто она перед этим много проплакала.
– Рейо, дверь притвори хорошенько, старый леший, – скомандовал Мабидун. – Не хватало нам, чтобы вся площадь друг друга за косы таскать начала. Бабы, дело известное, – усмехнулся он в усы, нисколько не смущаясь Хилки и Нежданы.
Присмотревшись, в самом затененном углу мякша приметил еще одну женщину‑старушку с крючковатым носом, одетую в старинную, но чистую и аккуратную одежу. «Большуха, должно быть», – подумал он.
– Окно, может, еще прикрыть, а, Кулан, – не спустил ему Рейо. – Подохнем, а слова наружу не пустим. Тут нас и отопрут, тепленьких еще…
Он хотел развить тему, но тут та самая старуха неожиданно зычно прикрикнула из своего угла:
– Ишь, разошлись, дурни старые! Вы так и чрез седмицу не кончите! Бабы за косы, а я вас сейчас за бороды, да лбами, вот звону будет!
Вся изба так и заходила от хохота. Ахти, согнувшийся пополам, сквозь слезы попытался объяснить Мирко, в чем дело:
– Это бабка Горислава. Она у Бредовичей в роду большуха, как муж у нее умер. Отец говорит, что смолоду и дед Рейо, и Кулан‑староста за ней ухлестывали, только она за Некраса Бредовича вышла, с ней он большаком стал, – а неприметный вроде мужичок был. И род с ней в уважаемые выбился.
– Хватит, – серьезно произнес Кулан, когда хохот наконец угас. – Все вы знаете, люди добрые, зачем мы здесь собрались. – Говорил он чисто, сразу видно, на родном языке. Выходит, вольком он был только по облику да имени, чудом прошедшему сквозь столетия. – На случай, если запамятовал кто, повторюсь ненадолго. Отпустили Суолайнены из рода Антеро, сына Йормы, сына Тойво. На вольные выселки отпустили. У общины позволения не спросили. Он и ушел. Четвертый день кончается, как ушел. Верно говорю, Рейо?
– Правду молвишь, Кулан Мабидун, – четко отвечал дед. – Только…
– Погоди, я еще не все сказал, – взял опять слово Мабидун. – На общинное поле Антеро, как полагается, отработал, ушел после, потому с этой стороны все по правде.
– А на пажити? – спросил кто‑то справа. – На пажити что?
– Нешто не ведаешь, Негляд Славич, – поворотился староста, и серебряные обереги на пояске мелодично звякнули. – Антеро весь травень‑месяц общинное стадо на островины водил. Кто еще из наших пастухов коров так обиходил, а? Бабы после нарадоваться не могли.
– Колдун потому что, – прошипела женщина слева. – С лешаком якшается да с болотником!
– Все бы так якшались, не беднее меня ходили бы, – оборвал завистника Кулан. Видно, действительно богат был да крут.
– А травы болотные, за которыми купчины из самой Кресальной страны приезжают да золотом сыплют? Норма и Антеро и собирают! На что тын городим? – Это от западной стены выступил седой мужик в синетной рубахе.
– Ну, не токмо они…
– На что нам тын… – понеслись крики.
– Ну да, не токмо! – не сдавался мужик, и седина его благородно блестела в свете розоватых уже лучей, смотревших в окошко позади него. – Еще я с внуками – Ярри Сало, ежели не знает кто, – обратился он специально к Мирко, – да Златко Нежатич с сыном. Только супротив Суолайненов все мы дети малые. Все я сказал, – закончил сердитый Ярри.
– Хватит крика, – оборвал всех Кулан. – Бороды поотрастили, а блажите, ровно олухи. Теперь вот и до сути дошли.
Мирко заметил, как сжались пальцы отчима Хилки, как зажглись глаза у Нежданы, как отхлынула кровь от лица у самой Хилки. «Да, – призадумался парень. Пока обсуждали труды Антеро, он слушал с любопытством, но и только. То, что Антеро не был праздным человеком, это было понятно с самого начала их встречи. – Тут дело‑то похлеще, чем Ахти представил. Ну, ему за любовью не видно. Права была Кюлликки: дома у Саволяйненов причина кроется. Придется ровно по болоту без тропы ступать. Слегу бы кто дал, что ли!»
– Вот она и суть, – невозмутимо и с прежним достоинством продолжал Мабидун‑кузнец. – Как ушел Антеро – все по правде. Через день же Хилка, дочь Ристо, руки на себя наложить удумала. Поступок скверный, только вот на кого та скверна ляжет, о том мы и должны рассудить, – говорил староста.
Все затихли.
– Правда о чем говорит: ежели был у молодца с девицей сговор про свадьбу и родители о том ведают, свадьбе быть. Тем более если девица дитя под сердцем носит. Так? – На этот раз Кулан обращался уже не к Рейо, да и не к большакам, а к двоим, сидящим справа от него.
Один был бородатый, с длинными седыми волосами, схваченными налобной повязкой и в долгой рубахе со слабым поясом, к которому были привешены обереги. Вышивка на рубахе была проста, но выразительна: по подолу шел солнечный круг, а по вороту да рукавам – громовые знаки. Лицо у старика было благородное, чистое, а желтые, как спелая рожь, глаза светились умом и – что стало нечастым – верой.
Другой был тоже немолод и тоже беловолос, но не сед. До старости лет удалось ему сохранить сильные, густые волосы. «Вот, видать, колдовская сила!» – изумился Мирко. Колдун был одет в красную рубаху, отделанную полосками белой и черной тесьмы, и штаны, снизу отороченные мехом. На стальном поясе из пластин были изображены священные знаки, звери и птицы. На ногах были диковинные кожаные башмаки с загнутыми носами и онучи, переплетенные ремнями. Мирко присмотрел, нет ли на ремне того самого знака, что и на бусине. Но нет, не было. Грозен был колдун, но не сердит. Рубаха на вороте была сколота фибулой с громовым знаком. «Вот кто решающее слово скажет», – подумалось Мирко про обоих.
– Так, – отвечал кудесник. – Ежели девица сама согласна замуж идти.
– Так, – усмехнулся в бороду колдун, – ежели девица от того понесла, с кем сговаривалась. Хватит, Кулан, воду в ступе толочь. Девица вот сидит. Да взрослая, сама за себя ответит, коли надобно. Но я вижу, тут родовичи ей молвить не дадут. Ты не сердись, Кулан Мабидун, сын Коннахта, – смягчился колдун. – Все ты по правде делаешь, только половина, кто здесь сидит, уж измаялись. Так что сказывай, при чем тут Антеро, сын Йормы, а при чем Хилка, дочь Ристо. И при чем сам Ристо, сын Унтамо.
После слов колдуна поднялся недовольный ропот, особенно негодовали полешуки, считая, что колдун‑хиитола забрал на сходе верх.
– Уймитесь! – стукнул своим посохом, на вершине которого был искусно вырезан орел, кудесник. – Не на торгу! Калеви Илмавич по совести рек, да и по правде то ж! Коли по‑старому желаете, так и держите себя по‑старому. А так…– Голос его сорвался. – А так неча! Говори, Кулан, Коннахтов сын, как мыслишь, а не как заведено, – довершил он твердо свою речь и сел на лавку.
– Так вот, – опять взял слово староста. – Пришел ко мне Ристо, сын Унтамо, и большак их, Хейки, сын Арво. С тем пришли, чтобы сход рассудил и порешил, обязан ли чем Антеро пред Хилкой, и, коли обязан, то чем возместить. А коли обязан, да еще колдовством нечистым воспользовался, то какую кару за то он понести должен.
– Что против Антеро Ристо сказывал? – задал вопрос кудесник – имя его так пока никто и не назвал, а Мирко не лишне было бы это узнать.
– Сказывал, что обещался Антеро Суолайнен, сын Йорма, на падщери его, Хилке, жениться. А в свидетельство тому приводит, что с весны прошлой не иначе как с Хилкой много времени он проводил, и на гуляньях, и наедине, и все это видели, и накануне, как уйти, дал клятву ей, что в жены возьмет. А еще говорил, что Хилка призналась, будто носит дитя от Антеро под сердцем. А после той беседы, наутро, посягнула она учинить над собою грех – в колодце утопиться. И еще говорил, что после того случая не в себе она, и потому на сходе ответствовать не должна, а только через него или мать, Неждану, дочь Стемида. И еще говорил, дабы не класть рознь между родами и миром дело решить, послали Саволяйнены с родичами своими, Виипуненами, Ахти вдогон. Чтобы заворотил Ахти своего друга миром или же свидетельство принес, что действовал Антеро, как колдун нечистый, дабы девицу совлечь. И коли так вышло, надо немедля его изловить и по правде судить. И еще говорил, что подтвердит и присягу принесет, что и вправду Антеро колдовством черным занимался, и еще людей позовет, которые за то поручатся. Так ли, Ристо, сын Унтамо? – закончил Кулан. От долгой и трудной речи на лбу у него выступил пот. Но говорить староста был искусен, и даже, бабка Горислава, кудесник и колдун слушали с почтением.
– Так, – раздалось в повисшей тишине.
– Тогда у тебя спросить хочу, Мудр Любавич, – обратился Кулан к кудеснику, – и тебя, Калеви, сын Илма, кого слушать первого станем?
– Ахти пусть говорит. А после гость, Мирко Вилкович, – отозвался старик.
– Ахти, сын Йорма, – произнес колдун. – За ним Мирко Вилкович из Мякищей. А после того Хилка, падщерь Ристо Саволяйнена. Не верю я, будто разум у ней замутнен. А чтоб спору не было, сход ее и послушает. Никогда Ристо лекарем не был, да и Хейки Саволяйнен тоже, чтобы судить, здрав человек или нет. Зачем на слово верить стану? Горислава Путятична про то поболее ведает. Так ли, Мудр Любавич?
– Согласен, – приговорил кудесник. Опять поднялся ропот.
– Да где же такое видано, чтобы слову родительскому не верить! Да разве в уме‑то здравом в колодец бросаются?! – вступилась за Хилку мать. – Не дам!
– Разве по правде это, Кулан? – выкрикнул грозно Хейки Саволяйнен.
– По правде, – ответил Кулан, перекрывая шум. – А тебе, Хейки, туда заглядывать почаще надобно. Коли хотите, как прежде, то сами должны правду как свой дом знать, а я при том находиться. Ну а коли в доме своем жить не умеете, ждите, как те решат, кто знает!
– Ты, Неждана, не блажи! – утихомирила мать Хилки Горислава. – Я поболее тебя на свете живу, не то еще бывало. А дочь твоя здорова, я это и отселе вижу, бледна только не в меру. Иди‑ка сюда, внучка, – обратилась большуха к девушке.
И Хилка, не проронившая до этого ни словечка, будто птица из клетки, подлетела к старухе, да так резво, что отчим, хотевший ее удержать, поймал пустоту.
– Куда? – только и сумел вымолвить он.
– Стой, негодная! – поднялась с лавки Неждана, да поздно было. – Не смей супротив родителей! Ишь, к колдунье этой старой…
– А хоть и к колдунье, а все тебя поласковей, – не спустила бабка.
– Ты, Неждана, словами‑то не бросайся, – остановил ее Кулан. – Колдун здесь один – Калеви, сын Илмо. А понеже ты Гориславу Путятичну в прокудстве винишь, то мы и это по правде судить вправе. Каково? Будем рядиться? А коли не будем, то сядь. Ничего худого на сходе с твоей дочкой не учинят. Что до здравия ее, то своим чередом решим и постановим. Или не слышала? – Кулан перевел дух и утер пот. – А ты, Хейки, за родичами своими приглядывай. На сходе не голосить должно, но чинно говорить и уважительно. Что до тебя, Хилка, – обратился он прямо к девушке, – то свое решение как староста принимаю: покуда сход не определил, в здравии ты, нет ли, будешь считаться, как в здравии. А потому садись там, где пожелаешь. Здесь тебя никто ни пальцем, ни словом не заденет.
– Все, теперь Ахти слушать станем. Выходи Ахти, сын Юкки, да поведай нам, что с тобой случилось и что ты в лесу видел. Говори, не страшись.
Ахти встал, плечи расправил и – будто всю жизнь только и делал, что на сходах говорил, – начал, только голос поначалу подрагивал: волнительно все ж ему было.
– Да сказывать‑то особенно нечего. Прежде скажу, Матти, сын Вайно, что поручения вашего я не исполнил, и вот почему. Вышел я из села и пошел на север, куда и Антеро идти собирался. Сначала дошел до озера, где баня старая стоит, там след на песке видел – то его след был. Значит, думаю, верно пошел, и дальше направился, к болоту. После полудня к болоту вышел, как раз туда, берег неровный и спуск на тропу ведет. Вышел, смотрю, сидит человек, костер жжет, а вокруг девять коней стреноженных бродят. Тот человек Мирко Вилкович и был. («Зря это он про костер, – подумал Мирко. – Костер был, конечно, только вот что мы жгли там! А ну проверить кто вздумает?») Я его поприветствовал – сразу решил, что коней на торг человек ведет – на что еще столько надобно? Он мне ответил по‑хорошему. Назвались, стали разговоры вести о конях. Мирко мне сказал, что да, дескать, на Вольные Поля собрался, потому как вырастили добрых коней в его деревне от тех жеребцов, что с собою ратники привели, что у князя служили. И вот решили Мирко с теми конями на торг послать, как есть он с детства добрый коневод и болота знает хорошо. («Зачем он про это завел? – удивился Мирко. – Ну хорошо, выкрутился, да не слишком складно».) А как про болота речь зашла, то я и спросил, не встречал ли Мирко Вилкович кого по дороге. А он и отвечал, что повстречал, да нехорошо повстречал, потому как утоп тот встречный в болоте.
Вся изба так и ахнула. Хилка, которая знала, о чем речь, спрятала лицо, чтобы не заподозрили чего. Остальные же мигом уразумели, кто же именно «тот встречный».
– Постой, – прервал его Кулан. – Уж не догадываемся ли мы, о ком речь?
– Верно, догадываетесь, – продолжал Ахти. («Лицо бы хоть скорбное сделал, что ли, – досадовал Мирко. – Не поверил бы я ему, что правду говорит, ни на грош бы не поверил».) – Антеро Суолайнен то был. А докажу это тем, что Мирко Вилкович, во‑первых, сказывал, что тот человек, что в болоте утонул, имя свое ему успел крикнуть, и как деревню его звать и кому там сказаться, какая его участь постигла. И еще сказал мне Мирко, каков тот человек собой был, и тоже вышло, что Антеро. Ну и, в‑третьих, показал мне Мирко Вилкович вещицу одну, какая только у Антеро одного и была. Вещицу ту он на шнурочек ко грузу привязал и сумел на тропу прямо Мирко к ногам метнуть, чтобы тому, значит, пуще поверили. Ну и для памяти.
– Постой, – заново остановил парня староста – вот уж кого просто так не проведешь! А тут еще и колдун был, и кудесник, и бабка Горислава, и… Да любой из здесь сидящих мог, по мнению Мирко, запросто обнаружить их ложь. На одно была вся их надежда: что смерть Антеро окажется нужна сходу. – А почему это Мирко Вилкович тебе все вот так порассказал? («Ну, это не задача», – отлегло у Мирко.)
– Я ведь ему сразу сказался, откуда я родом и за кем иду, потому, а вдруг он с Антеро повстречался? Мне легче найти было б.
– Добро, Ахти, – продолжил Кулан. – А что за вещица то была? Известная?
– Как не известная! – отозвался Ахти. – Очень даже известная: бусина голубая со знаком золотым, в ней Ахти да старый Тойво Суолайнен страны неведомые смотрели. А я, когда все увидел и разузнал, обратно решил ворочаться. В поле работа не ждет, до того места, где Антеро утоп, все равно бы не добрался – не умею я, как Суолайнены, по топям без троп ходить, да и Мирко Вилковича проводить до Сааримяки не во вред оказалось: ночью у старой бани здоровый волк объявился, на коней хотел напасть. Мы отбились! («Вот горазд врать! – подумал Мирко. – Дай только!»)
Все замолчали скорбно, даже те, кто Антеро, да и вообще Суолайненов, явно недолюбливал.
– Йорме и Кюлликки сказали? – мрачно произнес Рейо.
– Сказали, дедушка Рейо, – кивнул Ахти. – В горе они великом.
– Ладно, правильно сделал, – так же мрачно молвил Рейо, разом утративший блеск глаз и петушиную свою задиристость, хотя видно было, что он не слишком верил Ахти. «По тебе не больно скажешь, что в горе», – угадал Мирко по движению дедовых губ.
– Скорбная весть, недобрая, – тяжело молвил Кулан Мабидун. – На утро к Йорме выйдем, сочувствие выкажем. Да о том подумать надо, чем мы помочь им можем, всей общиной. В том, что род им поможет, у меня сомнений нет. А ты, Рейо, здесь наше участие прими. – С этими словами он умолк и опустил голову, чему последовали и остальные, а потом вынул из кармана, висевшего на его роскошном поясе, не считая, горсть серебра и положил на стол. – Йорма и Антеро нам на тын заработали. Наш долг им, – сказал староста. И каждый, кто мог, у кого было что с собой, добавил от себя. Горка серебра на столе вышла немалая.
– Что ж, великое горе – сына единственного утратить, да еще так… – продолжил Кулан. – Ну, Мирко Вилкович, дурную весть ты нам принес, да спасибо, что не отказался за честь Антеро свидетельствовать. Говори, будем слушать тебя. А коли спросим что, не обессудь: на то и сход собирали.
Мирко поднялся.
– Не возбраните, люди добрые, что с худой вестью явился к вам. Но службу посмертную обещался я исполнить для Антеро, сына Йормы. Обещаюсь честно все сказать, как ушедший просил и как правда велит. Прозываюсь я Мирко, сын Вилко. Родом я с севера, из Мякищей, из села Холминки. Вышло так, что сызмальства был я отдан в семью к дяде на воспитание да к коням приставлен. Дядя мой, Неупокой Лютович, двадцать лет у князя Любомира в Радославе в гриднях ходил, а домой вернулся и двух коней славных с собой привел – на завод. А после еще и другие служившие люди с конями вернулись. Жеребята народились, выросли в добрых коней. Вот и порешили, что надобно попробовать их в город на торг свести да посмотреть, какую цену за них дадут. И сбрую богатую, что воины с собой привезли, хранить‑гноить у нас ни к чему, может, она кому из ратных людей более сгодится, посему и ее на торг везу. Ахти, Юкки сын, все вам доподлинно рассказал. Спросите, что это меня, молодого, послали на такое дело, а не того, кем путь уж изведан? Отвечу: те, кто из Вольных Полей возвернулись, люди уже старые, раны прежние болят, да и семьи у них – бросать нельзя. И торгом они всерьез не занимались, только воевали. А я молод, не женат и дядей научен, как до Радослава добраться да как от разбойников отбиться, ежели что. Такие вот резоны. Хотите верьте, хотите нет. Иного не скажу. Из дома я две недели как вышел. Сначала холмами шел, после Четью, а потом и к болоту дошел. На болоте первую ночь на островине ночевал, Ахти вот знает. Вчера утром дальше направился. Как ко кромке подходить стал, к вашему, значит, берегу, слышу: кричит кто‑то из болота, призывает. Мне с тропы не видать было, а в сторону ступить боязно, да и коней не бросишь. Я на седло взобрался – а там, саженях в двадцати, человек в трясине по пояс. «Эх, – думаю, – у меня‑то самая длинная веревка не более десяти сажен будет, и другой такой нет». Он меня тоже увидал и кричит – ко мне не лазай, дескать, здесь место погибельное. Я, мол, хоть всю жизнь по этим топям ходил, а и то, видишь, не уберегся. Зовут меня, кричит, Антеро, сын Йормы, а сами мы Суолайнены, из Сааримяки, что в одном дне пути отселе. Не сочти за труд, передай родителям, как я сгинул. А в свидетельство тому, чтобы поверили тебе, вот вещица заветная – передай в память обо мне. Отвязал он от пояса грузик железный, а из кармана достал что‑то маленькое, веревочкой привязал к грузику, да и метнул ко мне – и так повезло, что прямо к ногам, на тропу угодил. Я, конечно, дело так не оставил – и веревку кидал, и со слегой идти пробовал, да не вышло. А он, по всему, парень не из слабых был: не стонал, не плакал. Велел еще деве Хилке, на которой он по возвращении жениться обещал, поклон передать и сказать, что отныне свободна она и вольна, с кем ей любо, судьбу связать, пусть лихом не поминает. Про дитя, молвить не буду, ничего не сказал: допускаю, не знал, но то уж не мое дело. Времени много не прошло – засосала его топь. Я, дурень, простите люди добрые, не позаботился место то чем‑либо приметить. Но, если хотите, свести могу и показать, но по возвращении только – сейчас на торг поспешать надобно. Погоревал я, что помочь ничем не сумел, да делать нечего – дальше пошел. На кромке передохнуть решил. Дядя мне про Сааримяки сказывал, что есть такая деревня, только сам он стороной прошел, здесь не был. Я же раздумывать стал, как бы мне до вас дойти. А тут как раз и Ахти явился. А далее все было, как он и рассказал. А чтобы у вас сомнения не осталось, что это Антеро был, а не другой кто, не оборотень, я его приметы сейчас скажу. А бусина – вот она, взгляните.
Он извлек из кармана бусину и вложил ее в ладонь Кулану. Все с любопытством подтянулись к бусине, многие даже привстали.
– Признаю, она, – вымолвил староста и добавил: – Когда‑то я за нее немало Антеро сулил. Не продал. А вот теперь… И что он на север подался? Смотрите все. Если та бусина, то подтверждайте.
Он отдал бусину колдунам, а те передали дальше. Каждый считал своим долгом повертеть диковину в пальцах, рассмотреть внимательно золотой знак, чуть ли не обнюхать. Но все как один подтвердили: она. Только Хейки Саволяйнен по обычаю громко высказал:
– Похожа. Да, может, и не она. Не подтверждаю.
– Хилке пусть дадут, – попросила Горислава. – Она вернее всех скажет.
Кулан отдал вернувшуюся к нему бусину девушке.
– Скажи, милая, та ли бусина? – обратился староста к Хилке.
Она взяла бусину, поднесла к лицу, всмотрелась пристально и… улыбнулась, так и расцвела, словно сон счастливый видела.
– Она, – прошептала Хилка. – Та самая! Дядя Кулан, можно, я еще погляжу?
Кулан удивился, но разрешил:
– Гляди, конечно…
– Вот оно, колдовство! – заявила, не медля, Неждана. – Что это с дочкой моей сделалось? Суженый ее, значит, утоп? А она в игрушку эту едва заглянула и тут возрадовалась? С чего это, а? Или мертвяк этот там чары навел? Не бывать Хилке за ведьмаком! Мыслимое ли дело – мертвого любить, ему улыбаться! Разве не околдованный человек может такое?
«Эх ты, поди ж ты! – закипел внутри Мирко. – Не могла сокрыться! Что скажешь теперь? Нешто и впрямь Антеро там показался?» Но долго сердиться на Хилку он не смог: именно сейчас она была схожа с Риитой, как сестра‑близняшка, и даже более. И ему стало казаться, что это все же Риита, что кругом какой‑то непонятный обман, что пелена какая‑то стоит у него перед глазами и не хватает только, чтобы невидимая рука смахнула это наваждение. Он уж готов был разнять губы, чтобы позвать ее, как давеча, но тут голос колдуна вернул его из прошедшей ночи в сборную избу:
– А ну, сказывай, девица, что там видно? Да не вздумай обманывать, а не то…
Он поднялся, и в полумраке, окутавшем избу – солнце снаружи почти вовсе зашло, – казалось, что и без того высокий старик стал еще выше. Словно не колдун Калеви это, а сам Старик, главный бог хиитола, смотрит горящими очами. Да и кто знал, может, и вправду сошел на землю могучий бог, вселившись в тело колдуна?
От испуга и неожиданности Хилка выронила бусину, и та покатилась по полу прямиком к ногам так и стоявшего посреди избы Мирко. Хорошо, что пол в избе был сработан на совесть, без единой мелкой щелочки. Мирко не успел подумать ничего, как бусина была у него в руках и руки сами поспешно засунули ее обратно в карман.
Произошло все это во мгновение ока, никто и спохватиться не успел, один кудесник заметил все.
– Вот и суд божий свершился! – Мудр Любавич ударил оземь посохом, и даже колдун не стал ему перечить. – Кому бусиной этой владеть, она сама выбирает. И нечего играться с ней, как детям малым. Еще не доставало, чтобы из‑за нее передрались, как псы из‑за кости!
– Я и говорю – колдовство черное! – не унималась Неждана, хотя муж держал ее за руку, чтобы с места не сорвалась, скандала не учинила на сходе. – А ты, староста, сему потворствуешь! И вы, кудесники, туда же! Не бывать по‑вашему! Один проклятый уже в болоте своем утоп, и вас всех…
– Замолчи! Одного греха нам мало?! – Это Ристо Саволяйнен, лицо коего уже переменило за вечер все оттенки бледности, рванул жену за руку к себе и зажал ей ладонью рот. – Не обессудьте, люди добрые, простите! Не могу я вам ныне всего сказать, – с трудом проговорил он срывающимся голосом: здорового, крепкого мужика будто лихорадка‑трясовица одолела – дрожал, как заячий хвост. – Вы сход ведите, все, как есть, узнайте, а я от слов своих отказываюсь! Ничего я не знаю! А что знаю, про то одному Калеви расскажу, и тебе, Кулан! Отпустите меня сейчас, не то Неждана на всю общину худа накличет!
С этими словами он, как сноп, подхватил на руки Неждану, всхлипывавшую судорожно и уже переставшую сопротивляться его хватке, и бросился вон из избы, только дверь хлопнула.
Повисла неловкая, гулкая после крика и обличений тишина. И тут охватившее было всех ослепление отступило. И первой, как ни странно, опомнилась Хилка.
– Дядюшка Кулан! Мудр Любавич! Дедушка Калеви, сядьте, сделайте милость. И ты, Мирко Вилкович, тоже сядь! – Старики и Мирко послушались, только Кулан Мабидун, точно бык, упрямо продолжал стоять – обязанность старосты не позволяла ему допустить, чтобы слово на сходе без спросу взяла девушка юных лет.
– Дядюшка Кулан! – снова попросила Хилка. – Ты же сам говорил, что как Мирко речь кончит, меня спрашивать станете. Так дозволь, я сама скажу сначала?
– Говори, Хилка, – разрешил Кулан и лишь после этого уселся на лавку.
– Вот что я сказать хочу. Перво‑наперво, это про Антеро: нет, не зарекался он мужем мне быть, и я ему слова своего не давала. Вернуться, меня с собой забрать – это было, а о свадьбе никакого уговора не было, а уж тем паче с родительницей моей или отчимом. Правда это. Второе то, что нет у меня дитя от Антеро. Не тронутая я им осталась, хоть и хотела того. И это правда. Третья правда то, что только вот сейчас живого мне бусина Антеро показала, на холме, сосной поросшем. Не знаю, где такое. Грива высокая, и ветер там сильный гуляет.
– За болотом это, Хилка, – подал голос Мирко. – С северной стороны. Там бы ему сейчас и быть, если бы жив остался. – Мирко, несмотря на бурные перемены на сходе, никак не надеялся на то, что все происшедшее выйдет без последствий и для Антеро, если дознаются, что тот жив‑здоров, и для всех остальных, ставших уже близкими ему людей.
– Верю тебе, – наконец Хилка смогла изобразить на лице скорбь. – Только так радостно мне стало, когда в бусине его увидела, что обо всем забыла, и в то поверила, что жив он. Значит, разумею, в Ирий светлый он на дороге. И славно. И еще одна правда есть. Оттого и мать моя зла, и Ристо Саволяйнен, отчим мой, напраслину на Ахти возвести решился. А только правды той сказывать я не буду, пусть сам Ристо, как сейчас обещался, дядюшке Кулану почтенному да дедушке Калеви расскажет, коли сумеет. Мне же ныне от правды той никакого проку нет, промолчу лучше…
– Что скажете, большаки? – обвел избу взглядом Кулан.
Все молчали, соображая, и тут поднялся опять Ярри Сало. В избе совсем стемнело уже, только бледное лицо Хилки, серебряный обруч Мабидуна, сметанная голова Ахти и вот теперь седина Ярри выделялись расплывчатыми пятнами.
– Свечей не зажигайте, – тяжело и размеренно начал он. – Понеже, мнится мне, речь моя последней сегодня будет. А последней потому, что зря мы весь этот сход затеяли. Одно обидно: поздно это уразумели. Да хорошо хоть, что уразумели. Все ж польза, какая‑никакая.
– Это отчего же? Растолкуй нам, неразумным, – поинтересовался Матти Виипунен.
– Оттого, Матти, что как бы ни рядиться, а Антеро мы все одно потеряли. Ну, вернули б даже – что далее? Нешто ты бы его по‑своему жить заставил?
– Заставили бы, – прогудел Хейки. – Мало ли таких было? И ничего, смирились.
– Правильно, Хейки, – отвечал Ярри. – Да это все опять же раньше было. Нынче таких, как Антеро, больше стало. Да и тебя попробуй против шерсти погладь – что скажешь? А Хилка? Много у тебя над ней власти? Я не про то говорю, что молодь плоха стала – нет, другая. Таких, как Ахти Виипунен, не густо. Что мы сегодня сошлись? Утонул Антеро в топи, нет ли – какое нам до того дело? Ты, Мирко Вилкович, да и ты, Ахти, простите старого Ярри. Я же вижу, да и не один я, – сокрыли вы что‑то. А еще вижу, что ничего стыдного в том нет. Да и неважно это, не схода это забота.
– Постой, разбросался то ж, – перебил его Рейо Суолайнен. – Про Антеро – то действительно не схода забота, да и от рода он утек, хоть и не изгой. А то, что у Саволяйненов не все ладно, как казалось, – это иное. Нельзя того допустить, чтобы в общине месть кровная началась. Даже ежели и поводов еще нет – а щепа уж готова, кресало только поднеси. Разобраться надобно, что ж там у них случилось. Не сейчас – вот ты, Кулан, и разузнаешь, коли Ристо сам сказаться решил. Да иди сегодня же, покуда он не передумал. А Мирко Вилковичу спасибо, что подсказал, как с Антеро быть.
– И как же думаешь? – вопросил его Кулан. – Принять сказанное?
– А то? – подтвердил Рейо. – Худого он ничего не сотворил. А то, что Хилке он по сердцу, то никакая власть не отменит. А людей вдогон слать какая надобность? Наоборот, если пошлют кого без нашего ведома, то воротить следует назад, чтобы розни не умножать. Ну а коли вернется Антеро – из мертвых восстанет, – усмехнулся дед, – там наново сход соберем. Решать будем, тот ли Антеро, настоящий, или оборотень‑мертвяк. А то тут иным ворожба и в сборной избе мерещится. Как про чудеса‑то с бусиной думаете? А, Калеви? Мудр Любавич свое сказал.
– Да нешто я ту бусину раньше не смотрел? Кто ее в Сааримяки не видел? Красива, да. А ни на что, кроме как картины показывать – желаемые, а не те, что въяве, – не годна. Давать ее не всякому можно – с иными худо может стать, как, к примеру, Матти, когда он хотя бы в руках подержит.
– Думаешь? – прищурился Мудр Любавич. – Ладно, поглядим. Бусина та вернется еще.
– То дело не схода уже, а ваше, – вступила Горислава Путятична. – Девушка пусть нынче у меня ночует или к Виипуненам идет. Да и нам расходиться время. Как примем: сгинул Антеро в болоте, или где там, – не суть. Сгинул?
– А, что тут думать. Запутали всех Ристо с Нежданой, баламуты. Принимаю, – Хейки сложил свои руки на коленях.
– Пусть, – махнул рукой Матти.
– Чему быть, того не миновать. Сам так хотел, – согласился Нежатич.
– Так тому и быть, – заключил Кулан. – Расходитесь, почтенные. Да весть скорбную я сейчас и объявлю, покуда народ с площади не ушел.
– Наоборот, собрался, – добавил Рейо. – Ристо с Нежданой, видать, немалый переполох подняли.
Староста вышел на крыльцо, сохраняя осанку и достоинство. Людей перед избой и впрямь было много, несмотря на сошедшую на землю ночную тьму. Иные стояли с зажженными факелами, освещавшими сосредоточенные, напряженные, а где и просто любопытные лица мужчин, женщин, стариков и даже ребятишек.
– Вот что, люди добрые! – возгласил Мабидун. – Все вы тут, кто хотел, давно уж знаете, зачем сход собирали. Для уважения к прежнему порядку опять скажу: подступил Ристо Саволяйнен, сын Унтамо, к сходу, чтобы судить, должен ли чем ему и падщери его, Хилке, Антеро Суолайнен, сын Йормы, и, аще так, то как с ним поступить. А еще в кудесах черных он Антеро уличал. Рядились мы – сами знаете сколько. Всех, кто должен, да и всех, кто хотел что сказать, выслушали. Кончилось же вот чем: Ристо от своих поклепов отказался. Антеро не повинен ни в чем. А по свидетельствам гостя проезжего, Мирко, сына Вилко из Мякищей, и Ахти Виипунена, сына Юкки, коим сход доверие выказал, нет больше Антеро на белом свете. Утонул в болоте по случайности, не далее как вчера в полдень. Сход на вспомоществование Йорме да Кюлликки собрал. Кто добавить пожелает, завтра приходите. А сегодня более ничего не скажу.
Закончив речь, Кулан, не слушая никого и не откликаясь на призывы, быстро сошел с крыльца и зашагал вверх по улице, сопровождаемый домочадцами, которые позаботились о том, чтобы никто к старосте более не подступил. Медленно, словно в небесах парили, а не по земле грешной шли, прошествовали, не проронив ни слова, колдун и кудесник. Воспользовавшись суетой вокруг старшин и большаков, Мирко и Ахти бесшумными тенями миновали площадь и заспешили к дому. Только сейчас мякша осознал, что смертельно хочет спать.

Мягкая постель, только жестко в ней спать.
Новый кафтан, только старые прорехи.
Есть за душой, а не взять и не дать.
Не слепой, а впотьмах – поднимите мне веки.

Не жалей, не ревнуй – я же твой, я же здесь.
Чем богат – то твое, что свое – не откаять.
Отжени всяку блажь, эту смурь занавесь,
Не дари ничего, а не дай мне лукавить.

Ничего не дари – с меня станет смотреть
На чудные дела звездопадного лета.
Ничего не меняй, то что здесь, так и есть –
Здесь упала звезда, а я верю в приметы.

Не давай мне ее – я и сам не возьму.
Я не свой сам себе, ближе тем, кто далече.
Не сули за нее ни тюрьму, ни суму –
Дай их мне – я смогу: ты ж сам делал мне плечи.

Не стесняйся – я свой, я роднее, чем брат.
Ты же знаешь – ходи босиком, как по раю.
Всё к лицу, только твой самый красный наряд
Ближе к сердцу – ты знаешь, что я это знаю.

VII. ХИЛКА

Сквозь пелену едва видно бледное дневное светило – не то желтый, не то белый неясный круг на таком же небе. Встают вдали зубчатой линией старые, изгрызенные временем горы, а вокруг пыльная, сухая трава. Дороги нет, только единственные твои спутники  – лошадь и собака – знают верный путь. Куда? Конечно к колодцу, где есть на глинистом дне немного затхлой воды. Когда налетает безжизненный ветер, становится холодно. Ветер силен, он дует, кажется, со всех сторон сразу, рвет и треплет волосы, как мнут ненужный клок бумаги, бьет наотмашь прямо в лицо. Ночью еще холоднее, и нет дров для костра. Немного кизяка да жалкие пучки сухой травы, которые удается отобрать все у того же ветра, дают слабое тепло. Лошадь идет молча, мерно переставляя неутомимые копыта. А ночью, как минет час Быка, встает и переходит медленно с места на место, пощипывая все ту же жесткую траву ~ ей довольно этого. Собака благодарно принимает пищу у тебя из рук, лежит у огня, глядя глубокими черными глазами и навострив уши, но и она не зависит от тебя: искать и ловить полевых мышей – это ее жизнь, ее охота. Она рождена для охоты. Далекий протяжный вой мелкого степного волка разрывает порою ночь. Но волк тебе не страшен, да и ему нужен не ты, а остатки еды после твоего ночлега. Ты оставляешь несколько обглоданных костей и немного кислого хлеба. Волк возьмет их, но не станет от этого ближе. И только ночное небо вспомнит о тебе, когда, изменившись с течением тысячелетий, на млечной дороге появятся три туманно‑снежных силуэта: собака, человек и лошадь… 

Но поспать по‑настоящему не удалось Мирко и этой ночью. Едва они, перемахнув низкую слегу, чьими‑то огородами, по густым лопухам и крапиве – в темноте ни зги было не видно – начали восхождение на Сааримяки, сзади окликнули:
– Ахти, постой, нас подожди!
Это была Тиина. Зашуршали шаги, и из мрака появились две фигуры в темном. Тиина откинула капюшон, и белые волосы рассыпались поверх темно‑синего плаща. Такой же плащ был и на плечах у Хилки. На миг складки распахнуло потянувшим с холма ветром, и мелькнула белая рубашка девушки. Мирко опять с трудом удержался, чтобы не вскрикнуть: в темноте ее сходство с Риитой стало еще отчетливее.
– Хилка у нас ночевать останется! – сообщила возбужденно Тиина. Сестра Ахти разрумянилась, глаза блестели: ведь она знала тайну, про которую сами большаки да колдун только догадываться могли, а ночевка подруги, видать, считалась ею не меньшим поступком, чем сокрытие бежавшего раба.
– Ты у отца спросилась? – сурово поинтересовался Ахти, не упуская случая дать понять, кто здесь старший.
– А как же, – обиделась Тиина. – Отец дозволенье дал, и мама тоже.
– А родители ее знают? – задал тоже резонный вопрос Мирко. – Там хоть и неладно, а упредить‑то все же надо бы.
– Бабушка Горислава своего человека послала, – прошелестела Хилка. После мучительного сидения на сходе голос у нее совсем упал.
– Пошли, что ли. Не стоять же, – спохватился Ахти. – Я вперед пойду, а вы за мной. – И канул куда‑то в темноту.
Девушки поспешили за ним, и Мирко следом. Юкка уже был дома и с факелом вышел встретить вернувшуюся молодежь.
– Умывайтесь да идите скорее за стол, – сказал он негромко. – Мать уж собрала все. Горячего поедите, – он хохотнул, – после трудов‑то праведных. – И ушел в дом.
«То ли и точно ему это все как забава, то ли скрывается так», – подумал Мирко. Ему несколько странным показалось такое спокойствие хозяина: два рода чуть не перессорились, а он посмеивается. Или силу за собой знает? Или свою силу?
У колодца они долго не задержались. В иной день уж непременно стали бы водой плескаться‑баловаться. Но тут все так притомились, что не до игр было.
Ужин прошел в молчании. Мирко клевал носом, хозяин степенно ел, иногда хитро поглядывая на прочих, Тиина ерзала на лавке, маясь от всеобщей тишины, Крета хлопотала, присматривая, чтобы гости ели как следует, и перемигиваясь незаметно с мужем. Хилка ела плохо, рассеянно витая где‑то, Ахти, как полагалось, сосредоточенно жевал. Наконец он не выдержал:
– Что молчишь, отец? Али тебе все равно, как на сходе было? Так я и не скажу ничего.
– Ишь, сердится, – обратился довольный почему‑то Юкка к жене. – А ты и раньше не больно много сказывал, – заметил он сыну. – На сходе вас только мертвый не услышал. На все село галдеж подняли. – Он расхохотался.
– И то, – поддержала его Крета. – А Кулан хорош – и тут вывернулся! Зато старики как расходились – ровно молодь. Да и бабка Горислава всем нос утерла. – И Крета тоже не выдержала, прыснула по‑девчоночьи звонким смехом.
Тут наконец и до Мирко начало доходить, как же нелепо и действительно потешно, должно быть, было слушать их, стоя на дворе. Не всем, конечно, а тем, кто с первых слов, сказанных Куланом, сообразил: у Саволяйненов в роду, конечно, свои дела и беды, но вот сходу предстоит битые часы таскать решетом воду, стараясь соблюсти при этом древнюю правду и высокое достоинство. И чем окончилось? Почтенные большаки перелаялись из‑за Антеровой бусины, которая всем уж сколько лет глаза намозолила! А в конце, постановив считать явную, хотя вроде и складную – не подлезешь, – басню за истину, собрали посмертные на живого человека! Кому другому, заезжему, рассказать – еще не так смеялся бы.
Мирко улыбнулся, но улыбка вышла виноватая, горькая:
– Ты, Юкка Антич, смеешься вот. Только ведь я как лучше хотел, а времени раздумывать не было. Вот мы с Ахти и условились на Антеро наговорить. Смешно оно, правда. А мне все ж на душе неспокойно: плохо это – наговаривать.
Услышав слова Мирко о наговоре, Хилка встрепенулась и стала слушать внимательно.
– Разумен ты, Мирко Вилкович, – серьезно ответил хозяин. – Оплошку не вы с Ахти сделали – Саволяйнены. Что там сталось, – он поглядел внимательно и, Мирко показалось, сочувственно на Хилку, – не знаю и гадать не буду. А из‑за них все началось. С наговором же и впрямь худо вышло. Правильно ты, Хилка, уши навострила. Но средство есть помочь. Коню белому кто раны заговаривал? – вдруг спросил Юкка.
– Я, – удивился Мирко. – Ты как узнал, Юкка Антич?
– Отец наш сам такое умеет, – не утерпела Тиина. – И все про это примечает.
– Не смей за отца отвечать, – строго указала ей тут же Крета. – Не про игрушки говоришь. Не касайся того, что от тебя богами сокрыто. – Тиина осеклась, пристыженная.
– Так вот, – не обращая внимания на слова дочери, продолжил Юкка. – Горю этому помочь можно. Коли ты раны заговаривать можешь, глядишь, и другое сумеешь. – С этими словами Юкка положил на стол правую ладонь и приметно пошевелил длинными гуслярскими пальцами. – Понял, о чем я? – спросил он.
– Смекаю, – утвердительно ответил Мирко. – Да вот… – он оглянулся на сидевших тут же Крету, Тиину, Ахти, Хилку.
– Потом, конечно, не сейчас. В таком деле торопиться нельзя, – одобрил Юкка. И Мирко сообразил: гусляр проверял, знает ли он, как положено относиться к песенным заклинаньям. – Своих‑то не страшно, пусть знают. Завтра поутру – ты уж не серчай, вижу, что ночи две не спавши, – я тебя разбужу.
– Знаю, – отвечал Мирко, – на ночь такое не делают. Утро – время доброе.
– Ну, раз так, – заключил Юкка, – давайте‑ка спать ложиться. Назавтра работы опять, хотя и поменее, чем сегодня было. Работникам я сказал, чтобы прямо на поле шли да без меня починали. Вы, коли хотите, беседуйте еще, а мне пора.
Женщины стали убирать со стола. Говоря «беседуйте», Юкка имел в виду, разумеется, двор, потому как спал он тут же, в избе.
– Да нет, что уж тут беседовать, отец, – поднялся с лавки Ахти. – Мирко и вправду давно как следует не спал: то с Антеро всю ночь проговорил, то со мной, то зверь на коня напал, то… – Тут он осекся, едва не проболтавшись о всадниках, но спохватился. – Ладно, я тоже спать пойду.
Тем временем все было убрано – в шесть рук Крета, Тиина и Хилка справились быстрехонько.
Поскольку все пятеро односельчан по вере были хиитола, то вечернюю молитву образам богов, стоявших в красном углу, сотворить надо было непременно, особенно после такого трудного дня. Неведомо, одинаково ли истово веровали они, но молились все. Да и каждому ведь надо было поведать кому‑то свое сокровенное, и кому, как не более сильным, мудрым и справедливым, которые многое могут простить? Мирко вежливо пожелал всем доброй ночи и отправился на сеновал.
Он, конечно, не забыл проведать коней. Белый и вороной, как и рано утром – давно это было! – особенно обрадовались мякше, а ведь именно на них сидели те, кто почти приблизились к своей цели: достать Мирко. Или кони понимали вину своих прежних хозяев и теперь хоть лаской старались вернуть ему долг?
Похлопав последний раз по сильному, гладкому плечу белого, потрепав жесткую гриву вороного, мякша, прежде чем улечься, поблагодарил Землю‑Мать, Отца‑Небо, Ночь‑красавицу, и Грома, и Ветошника, и Мшанника за немалую их, а порой и вовсе чудесную помощь. Как же не хватало ему сейчас чьего‑нибудь мудрого, утешного слова! Древние боги не оставляли в беде, но молчали, и он в который уже раз не знал, той ли дорогой пошел. Хотелось верить, что той: иначе как бы он повстречал Рииту? Где бы еще нашлась голубая бусина? И как обрел бы он нового друга? Ведь Ахти Виипунен, хоть и прошло всего ничего, стал ему воистину другом, каких не нашлось у него за столько лет в Холминках. Дядя Неупокой был самым сильным и надежным товарищем, но друзей‑сверстников дома не получилось.
Душистое мягкое сено приняло его усталое тело, согрело, укрыло от ночной сырости, а крупные звезды так же, как и в Мякищах, смотрели сквозь прорехи в травяном одеяле. Последним, что запомнило сознание, перед тем как уйти в недосягаемую страну сновидений, была Риита на стволе серебряной ивы, с зеленоватыми распущенными волосами и гребнем. Мучаться и горевать сил уже недоставало, и видение это осталось радостным и счастливым.
Сна своего Мирко не помнил. Помнил, что виделось нечто непонятное – то ли тревожное, то ли хорошее. Он просыпался один раз оттого, что к нему наверх попытался было залезть не то Юсси, не то Анти, да не смогла собака вскарабкаться по осыпающемуся сену, поскулила и зарылась в сено внизу.
Однако через некоторое время потревожили Мирко уже сильнее. С трудом поднимаясь из бездонных глубин сна, он почувствовал, как что‑то сухое, прохладное и шероховатое коснулось руки, да так и замерло недвижно. «Это еще что?» – досадливо подумал мякша. Он открыл глаза, да так и обмер: рядом с ним, прижавшись к его откинутой в сторону руке, неподвижно лежал, как неживой, какой‑то черный – а что еще можно рассмотреть в темноте? – незнакомый змей. «Чур меня. – Мирко бросило в холодный пот, и он едва не дернулся неосторожно. – Вдруг гадюка?» И все заговоры и заклинания как отшибло.
Пока парень лихорадочно соображал, как бы получше избавиться от ночного гостя, прямо перед носом у него зажглись два круглых зеленых глаза. Не успел он даже подумать что‑либо, как молниеносный бросок когтистой кошачьей лапы схватил змея. Мирко тут же, как ошпаренный, дернулся влево. Змей зашипел, поднялся на хвосте, отыскивая откуда ни возьмись явившегося врага, но новый удар, уже с другой стороны, заставил его метнуться влево. Сено зашуршало, посыпалось вниз, и змей, не удержавшись, плюхнулся туда же. Каари – а это был, разумеется, дымчатый кот, любимец Ахти, – вытаращив глаза и выгнув, не хуже змея, хвост, скатился за ним.
– Что всполошились? – услышал он снизу девичий голос.
– Риита? Ты ли? – сорвалось у него с губ, и он, объятый вспыхнувшей вдруг надеждой на повторение волшебства давешней ночи, рванулся и… надежда на этот раз обманула его. У сеновала стояла Хилка.
– Приснилось что? – приглушенным голосом спросила девушка. – Давеча ты меня Хилкой звал. Руку дай, к тебе забраться хочу. Озябла уже.
На Хилке были белая, почти без вышивки, рубаха да теплый платок на плечах. Мирко молча подал руку и втащил ее наверх. Она поспешно зарылась в сено – греться. Он смотрел на нее вопросительно и несколько неприязненно.
– Что, змеюка потревожила? – как ни в чем не бывало продолжала Хилка. – Ты не опасайся, то не гадюка. У Виипуненов всегда ужи в подполе жили – они там за жабами гоняются и за мышами. А где ужи…
– Там гадюк нет, – закончил за нее мякша. – Знаю. Пошто пришла?.. Да и как же Юкка тебя пустил? – спросил он хрипло – спросонья горло было сухим.
– А я из горницы на чердак, а оттуда через створку и вниз спустилась. Тиина спит, я тихо. А что ты так недоволен? Обидела чем?
– Да нет, – смутился Мирко. – Просто… – Он поймал себя мысли, что, несмотря на то, что знал, это Хилка здесь рядом, а отнюдь не Риита, ему захотелось почувствовать ее совсем рядом, а именно в своих объятиях. И ему не было стыдно: девушка опять была столь похожа на Рииту, что он даже не мог осознать, где же разница.
– Просто подумал, верно: вчера по одному в колодец прыгать собралась, а нынче уж ко проезжему на сеновал? Так ли? – Она засмеялась нервно, повела рукой – и тот же, что и у Рииты, Мирко увидел сплетенный из бисера обруч! Точно такой же!
– Скажи, Хилка, – не обратил он внимания на ее смех. – Нет ли у тебя бус зеленых? Чтобы вовсе зеленые, круглые, без крапинок всяких. Ну, такого цвета, что трава по травеню‑месяцу?
– Есть, а ты почем знаешь? – пришел черед дивиться Хилке. – Зачем тебе?
– Да так, – снова смутился мякша. – У сестры моей такие были. Есть, вернее.
– У Рииты? – с видом тонкого понимания поинтересовалась Хилка.
– А? Да, у Рииты, – неуверенно произнес Мирко, и тут же, не позволяя ей вставить слова, продолжил: – Ничего такого я не думал. Да только что ж ты вот так, ночью? Нешто завтра я куда денусь? Я ж не вдруг в дорогу соберусь, да и не отпустят просто так.
– Ты‑то не денешься. Я вот… – Она помолчала. – Со мной не все ладно. А словом перемолвиться надобно. Да так, чтобы наедине, а не с Виипуненами у калитки.
Мякша тут же догадался, что речь пойдет именно о том, почему это на сходе заблажила Неждана, почему Ристо всего так перекосило, почему вообще на сходе пришлось мусолить намеренную ложь, потянувшую за собой другую. Он взял девушку за руку – рука была горячая, сухая и напряженная.
– Сказывай, – проговорил он. – Только я разве чем могу помочь, если беда какая?
– Никто здесь помочь не может, – ответила она. – Все распри меж родами боятся. А из рода, сам знаешь, не вдруг выйдешь. Это не к колдуньему озеру пройтись. Ты, Мирко, на Антеро похож. Нет, не лицом – ты думаешь похоже. И говоришь.
– Ага, – само слетело с губ словечко, и он сам себе поразился: две ночи назад точно так же начинал каждую свою речь Антеро.
– Вот видишь, – засмеялась Хилка и слабо пожала руку Мирко. – У него с «ага» всякое слово начиналось. – Ничего я у тебя не попрошу, совета даже. Совет ты уж мне дал. Что там через год случится, гадать пользы нет. Как у калитки порешили, так и сделаем – с тем жить буду. Тебе просто сказать хочу, какая жизнь тут, в Сааримяки. С виду – пригоже, а внутрь глянешь – иное и гнило.
– Везде так, – утешил ее Мирко. – У нас в Холминках то ж, если не хуже. Потому и не понятно мне, зачем Антеро на север ушел. Я вот оттуда подался. Старики говорят…
– Вот и у нас говорят: раньше не было такого. Не знаю, раньше меня на свете не было, не видела. Что теперь скажу.
– Надо ли? – возразил Мирко. – Я завтра уйду. Здесь, может, и образуется все, а я думать буду всякое. Голова‑то не заболит, а худое думать буду.
– Не печалься. Одними думами ничего не сделаешь. Тут без тебя случится, кому худа натворить. Так вот, – она перевела дух, – с того начну, как с Антеро получилось. До прошлой весны мы друг друга как и не знали. А потом, как праздник был, весну провожали, он подошел ко мне и говорит, – так подошел, что рядом никого не было, видно, всю дорогу минутку выгадывал. И говорит, значит: «Видела когда‑нибудь, как поутру на болоте сохатые с островин выходят?» – «Нет, говорю». – «А как ночью синие огоньки от человека убегают?» – «То ж, говорю». – «Ну а как цветы болотные распускаются, сабельник, к примеру, хоть и не время еще?» – «Нет», – отвечаю. «Тогда идем завтра, я тебе покажу. Хочешь ли?» Я и согласилась, сама уж не знаю почему. Так и пошло, как у всех бывает. Одно удивительно было: на второй раз он меня к колдуньему озеру повел да и сказал: «Вот здесь я тебя, как в первый раз, увидел». – «Сейчас?» – спрашиваю. «Да нет, – говорит, – намедни». – «Это как же? – спрашиваю. – Разве мы до того, как ты меня сохатых смотреть водил, вместе сюда ходили?» – «А то», – отвечает. Я посмеялась тогда, говорю: «Чудной ты, Антеро, какой. Может, это тебе пригрезилось?» Он поглядел тогда как‑то особенно, потом ладонью по глазам провел и отвечает: «Может, и так». – «Тогда расскажи, – говорю, – какая я была». – «Ладно, – говорит, – расскажу, – вздохнул так. – Я, – говорит, – с болота возвращался, запозднился. Темени еще не было, а звезды уже показались. Что ж, думаю, и ночью дойду, леса знакомые. На озеро вышел, смотрю – на другом берегу ты. Вот, думаю, диво: как это ты в таком месте очутилась да в такой час. Да и к чему? Махнул я тебе рукой, крикнул. Ты увидела, ответила что‑то, я озеро обошел, подошел». – «Во что ж я одета была», – спрашиваю. «Да, – говорит, – в рубаху такую вот, черевики, понева белая с красным по синему, венчик твой серебряный. А еще обруч был, из бисера плетеный на левой руке. Ныне, – говорит, – не вижу. Где ж он?» А у меня и не было такого никогда. Я его давай про узор спрашивать, а он взял веточку да тут же на песке и начертил. Я после такой сплела.
– Что ж еще он рассказывал? – спросил Мирко. В голове у него начала наконец складываться дикая, необычайная, но связная картина всего, что было в последние два дня, что случилось раньше и, возможно, если Хилка доскажет, что делать дальше.
– Вот и он тогда точно так на меня смотрел, – сказала меж тем девушка. Она приблизила к нему свое лицо, заглянула прямо в глаза. – Одинаково.
– На меня тоже так смотрели, как ты сейчас, – ответил Мирко. – А теперь и не знаю, где опять такие глаза найти. Ты хоть знаешь, куда Антеро ушел, где искать. А я вот не знаю. – Он отвел взгляд, посмотрев на небо. Гвоздь‑звезда, водящая вкруг себя прочие, светила бело и ярко. Не много, знать, убытка принес тот лепесток, что сорвал‑таки для Луны сын небесного хозяина. – Ладно, ты досказывай.
– Да вот и все, наверно. – Хилка высвободила свою руку из руки Мирко – не выдернула, а так, чтобы сесть по‑иному. – Антеро про то говорить больше не любил. А тогда он еще сказал, что говорили мы с ним «в первый раз» про травы, да болота, да малый народ, что на островах болотных живет. Мы‑то, конечно, про все это после говорили, потом. А тогда он с кем говорил? Да и говорил ли? Или то сон был, или наваждение? Только все одно к лучшему оно было. Мы тогда условились, что будет со мной по лесам гулять, по болотам, показывать все. А еще он мне… ей… мне бусину давал смотреть. А я ему знак, который на бусине золотом стоит, показала.
– На валуне старом, что на поляне стоит, у самого леса, – проговорил Мирко. Ему хотелось выть на эти красивые звезды.
– И ты видел? – прошептала Хилка. – А он мне говорил, что знак тот тогда появился, а потом, сколь он туда ни ходил, более его не видел. Значит, не привиделось то ему?
– Может быть, – ответил Мирко. – А может, это и мне видение было. Я бы только из того видения и не возвращался.
– А я бы попасть туда хотела, хоть на миг, – мечтательно сказала девушка. – Как же это? Выходит, вам двоим одно видится? А меня ты там не видел?
Мирко посмотрел на Хилку. Она ждала ответа так, словно от этого зависело что‑то очень важное. И ему показалось, что, если сейчас он скажет «да», то сможет запросто, сказав только одно это слово и взяв ее за руку, навсегда остаться здесь, с ней. И ни Антеро, ни Ахти Виипунен ничего не будут значить для них. И не надо будет идти за своенравной бездельной бусиной невесть куда, искать вечно прекрасную и вечно ускользающую богиню, молиться на неведомо что указующий знак, мерить своими короткими шагами беспредельность мира. Не нашел ли он здесь то, зачем, верно, и уходил из Холминок? Что могло быть проще? Что можно было еще хотеть? Ведь обе они были так похожи. Но Хилка была рядом – только руку протяни.
– Нет, – просто и искренне ответил Мирко. И это было правдой: Хилка не была Риитой и он не любил ее. Девушка тоже посмотрела на звезды. Что она думала? Мирко допускал, что ей хочется того же, что и ему.
– Жаль, – сказала она. – Мне почему‑то так кажется. Скажи, если передумаешь, – высказала она то, что не смог, не позволил себе сделать он. – Теперь ты и это знаешь. А еще я рассказать хотела про отчима. Никому не скажу, даже бабке Гориславе – ей незачем. И Тиине не скажу. Может, и Антеро не скажу никогда. А тебе скажу. Сама не знаю зачем. Ты должен знать.
– Ты так говоришь, – медленно сказал мякша, – что я начинаю худо думать про Ристо Саволяйнена. Да и про жену его.
– И правильно думаешь. – Хилка смотрела на него так, точно в нем одном была сейчас ей опора, не дающая упасть. Мирко боялся, что не сможет найти верных слов, что девушка потом будет корить его за то, что он не отослал ее обратно в горницу, но он не двинулся с места и не сказал ни слова поперек. Сейчас он был ей нужен.
– Не думай только, что он надо мной насильничать стал. Он, да ты видел ведь, собой хорош и говорит складно. А я тогда глупая совсем была. И Антеро еще не знала. А мать узнала про все, конечно. Не мудрено было. А отчим – не вовсе он плох, хоть и не люблю я его, да и не любила никогда, – меня даже уйти звал. А как стала я с Антеро ночи ходить по лесам, Ристо и вовсе умом помрачился. Мне прохода не давал и с матерью ругался. А уж она‑то как меня честила! Била даже. И сказаться некому было. Зато как Антеро появился – вот уж обхаживать меня начала. Она уж совсем было к свадьбе изготовилась – меня с глаз долой к Суолайненам отдать. Отчим‑то к тому времени смирился уж, опять к матери вернулся да каялся все. А как Антеро ушел… Сам видишь, что случилось. Она для этого на него напраслину возвела.
Мирко не был ни удивлен, ни ошарашен. Это была та жизнь, о которой он знал не понаслышке. Знал, но не пробовал сам. И сейчас, когда довелось попробовать, все случалось как‑то само собой, и он ничему не удивлялся.
– И в колодец ты потому намерилась? – спросил он.
– Нет. Действительно черное марево было, как крыло вороново, только много чернее. Все помню, как да что делала. И в том была уверена, что все делаю верно. А сама себе хозяйка стала только после того, как в глубь колодца глянула да испугалась.
– А Ахти говорил, что это отчим тебя со сруба снял.
– Снял? Он только что на двор вышел да меня на срубе увидел. Да и напугал, я чуть случаем в колодец не сорвалась. Тут‑то он меня и снял. А мать и рада была – еще и колдовство на Антеро навесила.
– А в колодце что ты увидела?
– Не знаю. Жуть какую‑то. Злобу. Холод. И будто еще тень какую. Как будто всадник огромный, черный весь. И конь тоже черный, страшный.
– А у нас в Мякищах, когда оленные люди приходили, один старый колдун говорил, что далеко на севере тоже тень всадника видят. И тоже злую.
– Вот как? – Хилка поежилась. – Отчего это, Мирко? Неужто я худое что‑то сделала да это мне теперь наказание?
– Не думаю, – отвечал мякша. – Зло на землю спускается. С севера идет. Оттого и Антеро глупо сделал, что к северу пошел. Не сумеет он один этому противостоять. И если кто его и способен назад вернуть, то только ты.
– Хорошо ты говоришь, Мирко. Тебя послушаешь – легче становится. А может, и тебе никуда отсюда уходить не надо? Тебя здесь примут.
– Нет, Хилка, не останусь я. Здесь того нет, что мне надо.
– А что надо? – она спросила так же, как минуту назад, когда Мирко мог ответить «да», а ответил «нет».
– Я и сам толком не ведаю, – почти не соврал мякша. – Знаю лишь, что здесь этого нет – и все. – Он посмотрел на Хилку, она на него. Глаза сказали то, что почему‑то стеснялись уста.
– И этим ты с Антеро схож, – промолвила девушка. – Иди, что ж сделаешь. Я тоже уйду, только вам‑то сподручнее это было сделать. Девушке труднее.
Ночной разговор изрядно утомил обоих. Настроение и тон, меняющиеся каждый миг, бессонные ночи накануне, пустые тревоги, обманутые чаяния, необходимость постоянно держать себя в строгой узде наконец дали о себе знать. И Хилка сказала просто:
– Давай спать, Мирко. Я в горницу пока идти не хочу. Тиина спит – хоть над ухом кричи, до света не встанет. Я здесь останусь, а под утро уйду. С тобой спокойно. А мне еще целый год придется маяться.
– Оставайся, конечно, – уже засыпая, ответил он. – Руку дай. Как уходить будешь, я пойму.
Хилка вложила в его ладонь свою. Ночь взмахнула черным покрывалом, и сон спустился к ним свежим дыханием неба, мягким пушистым прикосновением закрыв усталые веки. Мирко снилась ночь – прозрачный силуэт прекрасной женщины, сквозь который видны были звезды. Она летела на юг, туда, где долина Сааримяки заканчивалась стеной черного леса.
Хилка, как и говорила, ушла еще до рассвета. Мирко открыл глаза, почувствовав движение ее руки. Она приложила к губам палец – молчи! Присела, поправила волосы, достала из игольника что‑то и вложила ему в руку. Потом коснулась ладонью его век – спи, мол, – и бесшумно скользнула вниз. Мирко слышал еще, как выбрался из‑под сена заспанный пес, как девушка гладила собаку и что‑то говорила, а потом сон опять сморил его.
Второй раз он встрепенулся за мгновение до того, как Юкка Виипунен негромко сказал:
– Мирко, спишь ли? Пора.
– Иду, Юкка Антич! – Парень проворно соскочил с сеновала. Рядом что‑то упало зазвенев. Мирко понял, что это тот предмет, который дала ему, уходя, Хилка. Он поспешно обернулся: на земле – хвала богам, никуда не закатилась! – лежала серебряная фибула – заколка для женского плаща. Это были все те же три камня на круге, соединенные в середине лучами. Знак напоминал солнечное колесо и громовый знак сразу, но не был ни тем, ни другим.
– Отколь вещь такая? – поинтересовался Юкка, заметив вещицу. – Нынче ведь редко подобное сыщешь.
– У купцов заезжих выменял, – соврал Мирко. – А здесь у Кулана такую видел. Только вот что значит, не пойму.
– Этого тебе и Кулан не скажет, – ухмыльнулся Юкка. – Колдун разве, да и то не наш Калеви. Как пойдешь к югу, так на Смолянке островок есть – весь ивой да березой зарос. На островке том колдун живет, старый очень, он может сказать. Так что, пойдем заклинания творить?
В руках Юкка держал кожаный мешок. По его очертаниям Мирко понял, что в нем находятся гусли, какие бывают у хиитола, – кантеле. Но сказал Юкка эту фразу столь буднично, что парень только и нашелся, что ответить рассеянно:
– Пойдем, а куда?
– Не близко, но и не далече. За озеро, на ручей. Место там есть хорошее.
Они пошли со двора. Пока Мирко умывался у колодца, Анти и Юсси уже смекнули, что главный хозяин с гостем, щедрым на ласку, куда‑то собираются, и тут же выразили охоту пойти с ними, вращая хвостами и делая масленые глазки.
– Возьмем их? – засмеялся нехитрым собачьим вывертам Мирко.
– Отчего нет? – ответил Юкка, почесав бороду. – Кулан говорил – уж не припомню зачем, – что взгляд собаки невидимых духов, которые навредить хотят, отгоняет.
– Тогда пошли, – бодро отвечал Мирко.
Сон под открытым небом все же восстанавливал силы куда лучше, чем ночлег в доме. Несмотря на то, что спал опять мало, он чувствовал себя отдохнувшим, а все беды вчерашнего дня больше не казались такими уж великими. В кармане лежала серебряная застежка – подарок Хилки. «А что, – вдруг подумал Мирко. – Вот если не найду я на свете ни Рииты, ни хода к ней, а у Хилки с Антеро не сладится меж тем. Вернусь тогда, пожалуй, к ней». Он прекрасно знал, что не сделает так никогда, но с этой думой почему‑то было легче.
Утренний полусвет наполнял долину. Над озером медленно клубился пар. Стояла удивительная тишина, нарушаемая иногда лишь обычными для этого времени звуками: мычанием коровы, стуком калитки, поскрипыванием колодезного ворота. Третьи петухи еще не пропели. На душе у Мирко было хорошо, и верилось, что этот день будет славным и принесет ему удачу в дальнем пути.
Они спустились к озеру и повернули направо. В отличие от песчаного левого берега, правый был травянистый, местами поросший тальником.
– Скажи, Юкка, – решился спросить Мирко, хотя разговаривать до свершения обряда не полагалось, – а к чему это у вас решили тын возводить? От кого оборону держать вздумали в такой глуши? Или мы на севере еще не слышали ничего? Может, враг какой новый явился?
Юкка, по обыкновению, усмехнулся в бороду:
– У кого карман тугой, тому всегда за него страшно, коли ни мечом, ни луком, ни песней заклинательной не владеет. Сколько знаю, войны в Чети, да и севернее, с тех времен, когда здесь ругии и вольки жили, не было. И быть не обещает. Разбойники, те в глуши сидят, нос высунуть боятся. Кулан, как разбогател, так развернулся, что, почитай, верст на тридцать вокруг Сааримяки ни единого лихого человека не сыщешь. А тын возвести, я полагаю, он для вида больше решил. Сам посуди, Мирко: приезжает купчина, видит – село богатое, вокруг крепость, ров. Купец – житель городской, в сердце сразу такое привечает. Приезжает домой – всем рассказывает. А кому купец рассказывает? Своим же, купцам. Смекаешь?
– А то, – кивнул Мирко. – У нас тоже тын есть. Старый. Но нам новый не поможет – село против Сааримяки в семеро меньше будет. А купцы и так приедут: к нам оленные люди выходят пушниной да шкурами торговать. Ты мне еще вот что скажи, Юкка Антич: озеро это – никак в толк не возьму, – оно само такое получилось или его вырыли когда‑то нарочно?
– Этого тебе никто не скажет, даже колдун на Смолинке, – отвечал Юкка, обводя взглядом дымящуюся, тихо качающуюся поверхность. – Я тоже про это думал. Похоже на то, что нарочно, только никто того уже не помнит. Здесь, если побродить вокруг да приглядеться, диковин немало отыщется. Антеро до них жаден был, – добавил он. – Дедушка Тойво уж совсем старик был, а все внука окрест водил. Да и то сказать – окрест: они на целую неделю уходили. Вот и на север, думаешь, он за одной бусиной пошел?
– А зачем еще? Я иного не знаю, – ответил Мирко, боясь произнести «он не говорил» или «Хилка не рассказывала».
– Да все за ними же, за чудесами, – пояснил Юкка. – К северу, он думал, таких диковин еще больше быть должно. Однако, если о диковинах говорить, давай лучше на обратном пути.
Парень согласно кивнул, и они продолжили путь в молчании. От сборной избы до густых тростников, окружавших устье ручья, было версты три, не меньше. Восточный край неба уже порозовел, и стало видно, что успели вчера убрать на этой стороне поля. Они вошли в ольшаник, росший вдоль ручья, дальше тропа вилась по его крутому берегу. Вскоре они вышли на небольшую круглую лужайку у самой воды. Противное пение комаров на открытом месте прекратилось, и у Мирко появилась возможность спокойно осмотреться. Первые лучи восходящего над лесом солнца падали как раз сюда: на другом берегу сквозь ольшаник была прорублена узкая дорожка, и встречать восход здесь можно было весь почти зарев‑месяц. Ручей делал в сем месте плавную излучину, и лужайка оказывалась не то чтобы на мыске, но выдающейся несколько в воду. Травка здесь была ровной, чистой, как выметенной, будто кто за ней ухаживал. А может, так и было? Ольха вокруг не кривилась, измученная ветром и зимним морозом, но росла ровная и высокая, сажен двенадцать, не меньше, с красивой блестящей, глубокого темно‑бурого цвета корой. Но самым примечательным был здесь гранитный камень с гладкой наклонной поверхностью. Никаких рисунков или надписей на камне не было, но выглядел он таким ровным, словно великанский нож невиданной твердости рассек надвое монолит, после чего вторую половину унесли куда‑то, а эта вот осталась в земле. Впрочем, недостающая часть оказалась рядом: в воде, утопленный почти полностью, лежал второй осколок с такой же ровной стороной. Возле большого камня‑стола лежали еще два, поменьше, обкатанные за несчетные годы текучей водой так, что стали округлыми, блестящими, и даже на ощупь покатыми, как яичко.
– Здесь будем заклинанья творить? – полуутвердительно спросил Мирко.
– Здесь, – ответил Юкка, извлекая из кожаного мешка старинное кантеле. Короб был изготовлен из березы, даже прожилки были видны, колки – из дуба, гвоздики – из серебра, струны же были сплетены – ни дать ни взять – из золотистого девичьего волоса. – Камень этот, – Юкка, конечно, заметил, с каким любопытством осматривает мякша лужайку, – говорят, такой получился, когда огонь, что Укко высек, с неба обронили – он как раз тут прокатился и валун рассек. Так что место это священное, здесь песни и творить.
Юкка опустился на один из небольших гладких камней, служивших сиденьем, предоставив Мирко другой. Оба – и зрелый, сильный мужчина, и едва начавший самостоятельную жизнь парень – знали, что им надлежит делать, и оба искренне верили в волшебную силу песенного слова. Тихо струил свою черную блестящую воду ручей, склонялась над ним сонная ольха, ветер тоже еще спал. Воздух был неподвижен, и от этого появлялось ощущение тайны и древности, словно кто‑то большой смотрел со всех сторон мудрыми глазами.
Первый солнечный, совсем розовый луч робко коснулся поверхности разрезанного небесным огнем камня,
Юкка Виипунен положил персты на струны и, полуприкрыв глаза, начал. Звук происходил, казалось, не из кантеле, а шел откуда‑то свыше, и, внимая ему, начинали петь ольховые деревья, от корня до вершины, от ствола до самой последней тонкой веточки, до последнего темно‑зеленого листа. Пела в ручье вода, пела трава, запели камни и папоротник. Наконец, зазвучали и две половины священного камня, и с этим в мелодию вошло то, без чего не может быть заклинательной песни: медленно, возрастая из малой искры, а потом все веселее, быстрее, ярче разгорался в музыке небесный огонь. И вот теперь, как мудрый хранитель, то вздувая трепетное и незащищенное пламя, то остерегая его от злых, неосторожных сполохов, то лаская огонь голой, привычной ладонью, вступил сам Юкка Виипунен. Пел он негромко, но голос его был глубок и верен. Он пел на языке хиитола, но мякша знал этот язык, за исключением старинных слов, и это не мешало ему понять, как следует продолжить начатое заклинание. И вот, когда Юкка замолчал, Мирко понял, что настал его черед, и уверенно подхватил отпущенный по течению венок, в котором переплелись слова и музыка.. Пели они не долго, но и не мало – ровно столько, чтобы почувствовать, когда начнут просыпаться зачарованные каменные братья. За ними очнулась и зажурчала вода, потом приподнялась трава, раскрыли ладони листья, встряхнулись деревья, и, наконец, заговорил воздух, погладив всех первым утренним ветерком. Мощная, струящаяся радость жизни возникла из земли и воды, камня и деревьев, воздуха и солнечных лучей, поднялась, сделалась весомой и ощутимой, почти зримой, сгустилась светлым легким облаком, забрала, поглотила черный пласт проклятия, залечила трещинки в душе, вернула сердцу способность принимать благость мира. Смерть не витала больше над идущим куда‑то чудаком, решившим в одиночку превозмочь дыхание кромешной тьмы. Волшебная сила песенного слова избавила его от самого страшного врага, который подкрадывается со спины, –предательства тех, кому доверился. После песен не чувствовалось ни усталости, ни тем более опустошенности. Мирко не знал, что было на душе у Юкки, чем и как он жил в Сааримяки, окруженный людьми, считавшими его, как и Антеро, и Йорму, и деда Рейо, чудиком, блажным. Таковым почитали, наверное, и Кулана Мабидуна, несмотря на его здравомыслие и богатство. Но за то, что в мире жили такие люди, Мирко был готов простить богам и другим силам все те несправедливости, на которые они не обращали своего внимания. Даже своя собственная, столь внезапная и незаслуженная утрата Рииты, которую он не в силах был предотвратить – боги не дали ему прозрения для разгадки их тайны, – даже эта утрата отдавалась сейчас в сердце сладкой болью, неуловимым вкусом дикого меда, который нельзя ощутить, но к которому всегда хочется возвращаться.
Юкка благоговейно сложил чудесный инструмент обратно в его кожаный дом. Ни слова не говоря друг другу, боясь потерять, расплескать это вошедшее в них зачарованное утро, они отправились обратно. И холм Сааримяки не обманул их, представ островом в небе, парящим над туманом, который превращался в бело‑розовое озеро с золотыми прожилками‑змейками.
Земля, освеженная и омытая чистой ночной влагой, отдавала свою силу и любовь траве и людям, вышедшим навстречу новому дню.
Звон колокольца долетел до них от дальней пажити, немудреной речью продолжив мудрость заклинательного слова. Собаки – Мирко только сейчас вспомнил о них – уже высунули языки, предчувствуя вёдро и близкий зной, но и их тоже переполняла радость, и они резвились, как щенки, вспоминая, наверно, время детства, когда мир был велик, а предел обитаемой земли ограничивался двором.
Когда они пришли к дому, все уже, конечно, поднялись, и завтрак ждал на столе. Ахти уже ушел вместе с поденщиками, их встретили женщины. Тиина, ставя перед Мирко братину с киселем, взглянула на него так, будто впервые видела.
– Доброго утра тебе, Тиина, – приветствовал он, пытаясь продолжить вчерашнюю их игру. – Хорошо ли почивала? Комары не искусали, кожу белую не поранили?
– Благодарствуй, гость дорогой, спалось хорошо, а комаров девушке бояться не след, а то добры молодцы засмеют, замуж звать не будут. Скажут, комара пугается, так и мужа забоится, уму‑разуму кочергой учить не станет – так дурнем и проживешь. – Мирко, не ожидавший такого, не нашелся что ответить.
– Постыдилась бы отца, – цыкнула на бойкую сегодня дочку мать. – Едва солнце встало, а она уж взялась парней смущать.
Юкка на это благодушно улыбался:
– Правильно делает. Мужа учить надо: и кочергой, но и лаской тож.
Теперь пришел черед смущаться Тиине.
– Ахти просил тебя здесь ополдничать, без него не уходить, – тихо сказала она Мирко.
– А Хилка ушла? – так же негромко спросил он.
– Ушла, – кивнула Тиина, но по ее лицу Мирко понял, что ушла она не просто так: что‑то Тиина должна была ему досказать, но стеснялась присутствия родителей.
– Что ж. – Юкка поднялся из‑за стола. – Пора и за работу. – Он вышел в сени, погремел там чем‑то железным, вернулся в дом. – Ты, Мирко Вилкович, уходить‑то не спешишь? До полудня подождешь?
– Подожду, Юкка Антич, – отвечал Мирко. – Коням надобно корма купить на дорогу да и к пути их приготовить.
– О корме не беспокойся, у меня возьмешь. Отдашь на обратной дороге, – отвечал ему хозяин, глядя на мякшу понимающе.
«Что я с ним в прятки взялся играть? – подумал Мирко. – Рассказать ему давно все надо».
– Юкка Антич, – обратился он к хозяину.
– Погоди, – отвечал мужчина. – Ведаю, что сказать хочешь. Ничего мне рассказывать не нужно, я и так догадался. А что не догадался, Ахти доскажет после. Не томись. Сегодня все, что худого быть могло, ты сбросил, идти с миром можешь. А коли что гложет еще – путь твой все одно мимо острова на Смолянке лежит. А о том, как тебе в дорогу снарядиться, то в полдень решим. – Юкка положил ему одобрительно руку на плечо: – Не всё добрые люди встречаться будут, да отсюда ты со светом уйдешь, – добавил он и вышел на двор. Там он поговорил еще чуток с женой, поцеловал ее и ушел в поле. В избе Мирко и Тиина остались одни. Мякша обернулся к девушке, глядя на нее вопросительно: – Хилка передать что велела? Так ли? Та подошла к нему, посмотрела испытующе своими голубыми глазами:
– Велела. Велела сказать, что проводить вряд ли выйдет – могут не отпустить.
– А еще? – спросил Мирко, словно знал, что Тиина не договаривает.
– И еще велела сказать: она год с места не тронется, что бы тут ни было. Как вчера у калитки условились, так и сделает. – Сказавши это, Тиина отвернулась и пошла к двери. На пороге она обернулась и молвила: – Я ночью просыпалась. И под утро тоже. – И хотела было уж выйти, но Мирко остановил ее. – И что, – сказал он просто, – что думать теперь станешь? – И улыбка сама собой осветила его лицо. Радостным, теплым получалось это прощальное утро! Тиина, увидев его улыбающимся, поняла, конечно, мало, но у нее словно растаяли в глазах две холодные острые льдинки: – Ничего, гость дорогой, Мирко Вилкович. На что девушке думать? Ей ждать положено, пока… Что «пока», Тиина не договорила. Улыбнулась только в ответ Мирко да выпорхнула во двор. Сноп солнечного света входил через раздвинутое окошко. Немногочисленные пылинки – в доме было чисто подметено и вымыто – кружились, отблескивая в этом луче. Солнце будто звало его, протягивая теплую и сильную ладонь. Мирко вышел ему навстречу: дверь, как водится, выходила на полуденную сторону.
Он пошел к коням – они, как всегда, обрадовались новому хозяину. С шестерыми, а то и с семерыми, Мирко должен был сегодня распроститься. Белого и вороного он, конечно же, возьмет с собой. А вот кто будет третьим? Пожалуй, надо оставить гнедого – таких любят на Вольных Полях. Кажется, именно на нем восседал тот бородач, который был похож на полянина.
Мирко задал коням корма, побеседовал с хозяйским стариком Ярри, а потом вспомнил о дивной красоты гуслях, найденных в седельной сумке. Не успел он показать их Юкке Античу – тот бы уж сказал, на что они способны, кому служили и что делать с ними дальше. Впрочем, было еще не поздно. Мирко никогда не играл на гуслях, но эти выглядели так завлекательно, как будто серебряные струны просили: тронь, а уж мы подхватим, сами заиграем, да такое, что и не слыхивали здешние места. И Мирко решился попробовать. Не такой был сегодня день, чтобы звук струны, даже извлеченный неумелой рукой, мог его испортить. Сначала он никак не мог уразуметь, как же пристроить эти гусли: в Мякищах их клали на колени, кантеле возлагали так же. С этими так не получалось. Мирко вертел их по‑всякому – ничего не выходило. Он уж думал просто щипнуть струну, но тут наконец гусли, словно услышав его мысли, не потерпели такого кощунства, и сами собой установились так, как следует. Мирко припал на правое колено, поставил гусли на левое бедро, левой же рукой взялся за часть рамы, идущую вверх, а правой тронул наконец ближнюю струну. Чистый, необычайный звук разнесся над двором, и по нему одному Мирко осознал, что не здесь должно ему звучать. Нет, не плох был двор Юкки Виипунена, только струна звала совсем в другие места – туда, где старая брошенная крепость на черном утесе говорила с аметистовым морем зачарованным голосом. В том неведомом краю звенели серебряные струны, там лежали на кольце (три разных камня, соединенных посредине лучами, похожими и на солнечное колесо, и на знак Грома, там звенели колокольцами обручи Кулана Мабидуна, там глядели неуступчиво друг на друга связанные единым телом кони‑змеи его гривны. «Вот куда идти надо разгадку искать!» – озарило его. За Камень, к волькам – может, живут они там еще, не всех перебили ругии, может, помнят, что значит тот странный, встречающийся то и дело на пути Мирко знак – уж не от вольков ли привез дядя Неупокой свою глазную повязку с непонятными буквами? А может, знают они имя той богини, что зажгла в сердце у Мирко огонь, который был отдан на следующую ночь Риите? Может статься, и так. Но путь к закатным странам лежал все равно через Смолянку, Хойру, Радослав и Вольные Поля. Древняя Северная дорога, шедшая когда‑то через Мякищи, была давно заброшена. Она затерялась в камнях и боярышнике и поросла страшными седыми легендами.
Мирко, однако, не пугало никакое расстояние. Теперь он молил об одном: скорее бы настал полдень. Как же медленно тянулось время – как сладкий березовый сок крупными, долго набухающими каплями падает в привязанный к стволу туес, так и мгновения, срываясь в бездну вечности, гулко ударялись о ее невидимое дно. И тут же думалось, что каждое мгновение – это несделанный шаг по пути на юг. Мирко успел уже расчесать коням гривы и хвосты, почистить их гладкие бока и копыта, накормить, дать воды. Он уже несколько раз сложил‑переложил все вещи в своем заплечном коробе, проверил прочность лука и стрел, надежность тетивы, посмотрел, надо ли заточить нож, хотя знал, что нож наточен острее некуда. Наконец, он сложил седельные сумы, наполнив их отборным овсом, щедро пожалованным Юккой. В отдельную суму поместил он гусли, для которых нашелся небольшой, крепко скроенный, обшитый изнутри войлоком и шелком мешок. Туда же положил нож – тростниковый лист с насечкой, – клетчатые шерстяные накидки и платок на шею. Мякша не брезговал вещами поверженного им воина: все было взято в честном бою – во всяком случае, со стороны Мирко тот бой был честным.
Стороннему человеку подумалось бы, что парень не иначе как поспешает на подмогу к бьющимся где‑то с врагом товарищам‑родовичам – так лихорадочно собирался мякша в дальнюю дорогу. Тем не менее от внимательного взгляда Мирко не ускользнула ни одна мелочь: все было проверено, собрано, завязано и сложено так, чтобы не промокло, не порвалось, не просыпалось, не подвело в самый неподходящий миг, чтобы никакая неурядица в пути не застигла врасплох.
Закончив все сборы, Мирко присел на завалинку. Квохтали во дворе куры, пришел и разлегся у ног Юсси, подставив свою голову с острыми стоячими ушами, – почеши, мол, не откажи псу в удовольствии! Но усидеть на месте Мирко не мог – у него словно работало внутри мельничное колесо, безостановочно вращаемое текущей водой, которая не кончится, покуда не иссякнет река. И он опять натаскал воды, наколол дров – теперь хозяевам на тридцать дней хватит, полил огород, сорняки повыдергал. Крета, наблюдавшая за ним из окошка, когда отрывалась от шитья, только головой качала: какая это муха гостя укусила? Неужто зазноба ждет его на Вольных Полях? Да вроде не бывал он там ни разу. Странно.
Тиина тоже все время до полудня была занята: то кур покормить, то коз вывести на лужайку, привязать к колышку, пусть пасутся, а потом в клеть, к станку ткацкому – ловить, не упускать светлые солнечные часы. Осенью и зимой при лучине работать тяжко, глаза скоро устают. Мирко оставался наедине с самим собой, и ему никто не мешал мечтать о Риите.
Наконец настал полдень. Тиина и Крета занялись приготовлением обеда. Конечно, не забыли и про гостя: всего, что можно только дать в дальнюю дорогу, собрали женщины в плетеный короб – только хиитола умели делать такие, в которых можно и воду, ровно в котелке, на огне кипятить: короб не сгорит и мимо не просочится ни капли. Того, что испортится быстро, положили не много, чтобы успел съесть, всего другого – поболее. Главным лакомством были медовые лепешки, которые не портились очень долго.
Пришедшие с поля Юкка, Ахти и поденщики застали Мирко приводящим в порядок старого Ярри, хотя уж ему‑то были возданы все возможные почести, какие способен заработать конь. Мирко охватила воистину неуемная жажда действия.
– Хватит тебе работать, Мирко Вилкович, – обратилась к нему Крета. – Еще путь дальний впереди. Вот хозяин с поля вернулся, садись полудничать с нами.
– Спасибо, добрая хозяйка, – выдохнул Мирко, отрываясь от дела. – Иду сейчас, умоюсь только.
У колодца уже были и ребята, и Юкка с Ахти. Воду подавала, конечно же, Тиина.
– Ну что, Мирко Вилкович, – осведомился Юкка, – все ли готово? Может, помочь чем?
– Благодарствуй, Юкка Антич, – отвечал Мирко. – Давно уж все на месте. За овес я, как утром условились, расплачусь. И шестерых коней здесь оставлю: куда мне одному в такую дорогу с ними? Я ведь не коневод.
– Знаю, – кивнул Юкка. Ахти между тем не удивлялся ничему, видно, он с отцом успел уже перемолвиться о том, что предстоит. – Оставляй. Через Сааримяки купцы еще пойдут, таких коней только глупый не купит. А деньги здесь полежат, тебя дождутся. И помни, – опередил он парня, пытавшегося ответить что‑то, – ты сюда вернешься. Рано ли, поздно, а придешь.
И, коли жив буду, мы еще встретимся и песен много споем. Так, Мирко Вилкович?
– Так, – ответил он и вдруг сам поверил на миг, что слова хозяина сбудутся.
– Он обязательно вернется, батюшка, – еле слышно сказала Тиина сама себе, когда мужчины, умывшись, пошли вместе в дом.
Обед шел весело. Все посмеивались над вчерашним нелепым сходом, говорили о дороге на Хойру, припоминали каждый свое.
Со двора раздался звонкий лай Юсси и Анти. Лаяли они, правда, без злобы – узнали своих.
– Пойду гляну, кто там, – поднялся из‑за стола хозяин.
В избу он вернулся не один: с ним вошли Йорма Суолайнен, Кюлликки и Кулан Мабидун. Староста на сей раз облачился в тонкую зеленую рубаху такого же покроя, как и вчера. Держался он столь же чинно, если не величественно.
– Доброго здравия, Мирко, сын Вилко, – приветствовал мякшу потомок вольков.
– И тебе поздорову, Кулан, сын Коннахта, – поднялся Мирко, кланяясь кузнецу.
Приветствовали старосту и все остальные, потом поздоровались с Суолайненами.
– Садитесь с нами, откушайте, – пригласил их Юкка к столу.
– Благодарствуй, Юкка, – отвечал Кулан. – Не обессудь, мы не угощаться пришли. Побеседовать надобно. Долго не задержим.
– Что ж, пожалуй, – согласился Юкка.
Крета, Тиина, Ахти и работники встали было из‑за трапезы, чтобы не мешать разговору старших, но Кулан остановил их:
– Сидите, любезные, трапезничайте. У меня тайны никакой нет – вся община вчера уже обо всем прознала да смеется теперь, а иные плюются.
Тут Кулан и сам заулыбался – умел, оказывается.
– Да дело не в том, – продолжил он. – Деньги, что на живого насобирали, еще деревне пригодятся: коли отдали, знать, лишние были. – Со своей прижимистостью Кулан не расставался. – Мы тебе спасибо сказать пришли, Мирко Вилкович. За то спасибо, что ты, один‑единственный, да Ахти и Хилка еще, за добрую честь сельчанина нашего вступились, хоть и по‑своему. А мы, большаки да колдуны наши почтенные, все по правде рядились да в лужу и сели. Вы нам всем, дурням старым, показали, как на самом деле по правде будет. И еще: знаю, зачем ты с севера на юг отправился. Кулана старого не проведешь. Будто ты первый, кто через Сааримяки прошел! Знаю про смуту, что со Снежного Поля идет. Так вот, если те, что до тебя здесь были, от нее как зайцы бежали, петли закладывали, то ты по‑воински уходишь. И нам понятие дал, как той смуте противостоять. А за то вот тебе от нас дар. И не отнекивайся, назад не приму. Йорма Тойвович, достань‑ка…
С теми словами он обратился к Йорме, который пришел не просто так: на коленях у него лежал холст, в который был завернут некий предмет длиною чуть более аршина. Йорма развернул холст, и Кулан благоговейно поднял перед собой чудесной работы черные кожаные ножны, отделанные серебром. А в ножнах покоился старинный – сразу было заметно по рукояти – меч.
– Прими, – торжественно произнес Кулан. – Меч старинный, у меня в доме был, хозяина своего ждал. Род наш древний. Говаривают, из вольков мы. Чего не ведаю, того не ведаю, может, и так. Только ни языка волькского, ни преданий, ни богов не знаю. Металл ковать да торговать – умею, скромничать не стану, это всем известно. А что от древности осталось, так одежа только – по наследству передается, украшения да вот меч этот. Отец умирал – завещал, чтобы, если человек достойный случится, ему отдать. Не знаю, одобрил бы он, да мне думается, одобрит. Да я с Рейо посоветовался, и с Йормой, вот, и Калеви, и Мудр Любавич – все одинаково сказали: достоин. А коли так – бери!
Мирко, изумленный от такого царского дара, но не потерявший головы, вышел из‑за стола, низко поклонился и принял ножны с клинком из рук старосты. Черная кожа приятно легла в ладони, на ней блестело серебро, изображавшее все тех же диковинных зверей, воинов и удивительных существ – может быть, древних богов? Сразу вспомнились уроки дяди Неупокоя. Меча он Мирко с собой не дал. «Меч – оружие воина, – сказал дядя. – Воином станешь – сам добудешь. А себя оборонить и без него нетрудно». Но владеть мечом дядя научил. Мирко вспоминал иной раз, как, шутки ради, выструганной по форме клинка палкой запросто раскидывал пятерых‑шестерых здоровых ребят, вооруженных таким же образом.
И вот судьба, приняв лик старого волька, забывшего уже за давностью лет свои корни, нарекла его воином и вручила клинок. Мирко взялся за рукоять и потянул меч наружу. Клинок вышел легко, почти беззвучно, и оказался уже знакомым по форме – в виде длинного тростникового листа, конец же был заострен и выглядел, как язык карпа. Луч солнца, заглянувший в открытую дверь, вспыхнул на его лезвии. Мирко, да и все бывшие в избе, залюбовались невиданным зрелищем. Забыв, где он находится, юноша сделал несколько заученных движений, а опомнясь, смутился и вложил поспешно оружие назад в ножны. Разве мирный, гостеприимный дом место для обнаженного меча?
– Не знаю, как и благодарить тебя, Кулан, и всех вас, – еще раз с поклоном молвил мякша. – Мало я для вас сделал, чтобы так меня одаривать. Скажи, Кулан, что желаешь ты, чтобы я исполнил?
Кулан усмехнулся, подумал немного и отвечал:
– Клятв мне ничьих не надо, клятву и нарушить немудрено. Вот что: где бы ни был ты, в какие бы края ни попал, две вещи исполняй, коли возможно: всем говори – есть, мол, такой человек в такой местности, кузнец и купец, да расскажи, каков кузнец и каков купец.
– Уразумел, – улыбнулся Мирко. Страсть к богатству у Кулана находила себе добрые выходы благодаря его живому уму.
– А еще, коли приключится за Камнем побывать да к настоящим волькам попасть, то вызнай, будь ласков: не знает ли кто, от каких корней мой род пошел, а то ведь и богат, и уважаем, а кто, откуда – сказать стыдно, не ведаю!
– Исполню! – твердо обещал Мирко. Кулан поклонился в ответ.
– Теперь мой черед! – поднялся с лавки Йорма. – Мы уж с тобой, Мирко Вилкович, говорили давеча. Хорошо говорили. И все ты, с Ахти вместе, как и обещал исполнил на сходе. За то от нас, – он взял жену за руку, – тебе поклон. Я говорил, что требу Старику воздам. Старик требу принял, и в том доброе знамение и тебе на дорогу, и Антеро. А от меня – мой подарок, конечно, не Куланову чета, и все ж… – Он достал из кармана медный обруч, кованый, согнутый из пластинок. – Примерь.
Мирко отложил меч, взял обруч, приложил его на правую руку – он пришелся впору, как нарочно сделанный. Три зверя были выкованы на обруче: сохатый, медведь и конь, и еще птица – орел. С таким обручем‑оберегом все главные боги хиитола придут на помощь, если приключится беда, и даже вредный Хийси встретит благожелательно.
– Спасибо, Йорма Тойвович, – приложив руку к сердцу, поклонился Мирко. – И тебе спасибо, Кюлликки, дочь Ристо. Пусть будет к тебе добр Тапио, пусть не остынет ваш очаг и дом будет изобилен, как мельница Сампо. И сохранят боги Антеро.
– Спасибо, Мирко, на добром слове, – ответила Кюлликки.
– Что ж, – вступил опять Кулан, посчитав, что все исполнено и соблюдено по закону. – Пора нам. Счастливого пути тебе, Мирко, сын Вилко. И тебе, Юкка, спасибо. Хороший у тебя сын.
– Спасибо и тебе, Кулан, что правду по совести исполняешь, – ответил хозяин. – И за слова твои сердечное спасибо. – Они раскланялись.
Потом Йорма и Кюлликки ушли, а Кулан, задержавшись у порога, сказал напоследок:
– Ты, Мирко, я вижу, не худо мечом владеешь. Тебе бы с Рейо старым перемолвиться, прежде чем уходить. Ну да, может, встретитесь еще.
С тем Кулан ушел.
– Что ж, Юкка Антич, – сказал Мирко. – И с тобой мне пора распрощаться – загостился. Только есть еще у меня вещь одна. Показать тебе хочу.
С теми словами он взял заранее положенный на лавку кожаный мех, в котором покоились добытые им гусли. Мирко извлек их на свет и подал хозяину. С великим почтением взял Юкка гусли. Видно было, как он даже побледнел от волнения, как напряглись его ловкие пальцы.
– Вот это диво… – только и мог вымолвить Юкка. Тиина и Крета тоже приблизились, посмотреть, что же заставило так измениться в лице Юкку. Только Ахти не пришлось удивляться – он‑то видел гусли еще вчера.
– Откуда у тебя такое? – спросил Юкка, поглаживая раму и струны, рассматривая каждую мелкую подробность.
Мирко уже приготовился к этому вопросу: правду сказать было невозможно, поэтому опять пришлось придумывать ответ, но такой, чтобы был как можно ближе к правде:
– Дядя мой из походов за Камень привез. А теперь мне отдал. Сказал так: «Возьми, Мирко. Ты песни заклинательные петь способен, а вот игре не обучен. Возьми. Мне эти гусли без надобности, а ты, глядишь, найдешь где мастера, который научит». Я и взял. Тебе ведомо ли, что за гусли?
– Нет, не ведомо, – вздохнул Юкка, не в силах оторваться от сказочной вещи. – И играть на таких не умею. И даже пробовать не стану, не то тоска изгложет. Впрочем… – И он осторожно и ласково провел рукой по струнам. Неслыханной красоты звук раздался в доме. Гусли почувствовали руку если и не хозяина, то мастера, и приветствовали его почтительно. И тотчас Мирко утвердился в своем желании и решении, которое возникло, когда он сам в первый раз коснулся этих струн: постичь эту науку избранных – владение звуком. Все замерли слушая.
– Красиво как, – прошептала Тиина.
– Красиво, – твердо ответил Юкка. – Но не для меня гусли эти. Хоть и красивы, а не краше кантеле. Не мне на них играть. Возьми их, Мирко Вилкович. Коли самому не судьба будет научиться, отдай их тому, кому они больше жизни дороги будут. Только такого они за хозяина признают.
– Я твои слова запомнил, Юкка Антич. Так и сделаю, – отвечал Мирко. «Станут ли они мне дороже жизни? – подумал он, пряча гусли обратно. – Не поспешил ли я обещать такое?»
Теперь уж точно было время уходить. Хозяевам пора было в поле, а Мирко – в путь. Вместе с Юккой и Ахти прошли они в конюшню. Мякша попрощался с конями, которых оставлял у Виипуненов: изольдовым, гороховым, соловым, серым, пегим и сивым. Они приторочили сумы, одели на гнедого и вороного упряжь, а белого Мирко оседлал для себя. Коней вывели во двор.
Куда девать меч, Мирко затруднялся: Кулан подарил ему клинок и ножны, но доброю перевязью не снабдил. А как носить благородное оружие без подходящей ему перевязи? Оставалось и меч уложить в дорожную суму до поры, пока не доберется Мирко до Вольных Полей – уж у тамошних оружейников и перевязь найдется. Все было готово. Оставалось только попрощаться – и за ворота.
– Прощай, Юкка Антич, благодарствуй за все. Прощай, Ахти. – Мирко и Ахти обнялись – каждый из них знал, что расстается с надежным и верным другом. – Во всем тебе удачи. До свидания, Крета, дочь Унтамо, – поклонился он хозяйке. – И тебе, Тиина, до свидания. Спасибо за угощение, за ласковый прием. Не поминайте лихом.
– До свидания, Мирко Вилкович! – отвечала хозяйка. – Доброго тебе пути!
– До свидания, Мирко, – Тиина сделала к нему навстречу шаг, взяла за руку. – Возвращайся скорее, – сказала она тихо, подняла на него свои чистые голубые глаза, в которых стояла печаль и была еще… жалость, что ли? Он посмотрел на нее вопросительно. – Не для себя прошу, – потупилась она. Что мог ей ответить Мирко? Ведь всего не объяснишь! И он, незнамо зачем, сказал неправду еще раз, посчитав, что это поможет победить в конце концов правде.
– Я вернусь, – ответил Мирко.
– Что ж, до свидания, Мирко Вилкович. Гусли береги, а прежде себя. Возвращайся, коли охота придет. Еще споем вместе. – Юкка Виипунен обнял его за плечи, и так они стояли недолго, прощаясь, после чего юноша взял под уздцы белого и повел его к воротам.
Анти и Юсси последними провожали гостя. Он не удержался, остановился погладить, почесать собак за ушами, а потом зашагал по переулку и свернул вниз по улице. Он не оглядывался, зная, что оставляет за спиной друзей.
Быстро дойдя до озера, мякша вскочил в седло и продолжил путь верхом так же, как шли они утром на ручей. В поле было пока что тихо, полдник еще не окончился. Снова гуляла, танцевала по хлебам и травам Полудница. снова отдыхал от беготни Полевик, и старящийся Ярила бродил где‑то здесь, совсем рядом, благословляя жито, которое он сполна напитал своей силой.
Мирко миновал озеро, изгибы его волн остались позади. Кони шли ровно, бодро, помахивая хвостами и потряхивая гривами, радуясь движению. Далее дорога шла вдоль берега ручья, ныряя местами в ольховник. Среди деревьев было не так жарко, зато комары донимали, особенно доставалось от них коням.
– Ничего, – говорил им Мирко. – Скоро на холм подниматься станем, там сосна пойдет, сгинут эти твари.
Кони прислушивались, согласно кивали мордами, дергали ушами, но на следующий раз снова сердились и опять мотали недовольно хвостами.
Наконец ольховник стал отступать, и тропа пошла вверх. Это начиналась вододержа, за которой была долгожданная Смолинка. Мысли Мирко пребывали сразу в двух местах. То они птицей летели туда, где бежала Смолинка, а дальше, на юг, шла Хойра, – к Вольным Полям, по грозным степям Радослава и дальше, дальше, за Камень, на берег Закатного моря, к волькам, к Риите; то вдруг находила печаль, смятение – он возвращался в отдаляющиеся с каждым шагом, но пока еще близкие и досягаемые Сааримяки. Снова видел он необыкновенный каменный холм, и озеро в долине, и березовый остров на нем, и серебристые ивы по берегам, черную воду ручья в зарослях, и камень, разрезанный огнем небес. И еще сеновал во дворе у Виипуненов и руку Хилки, которая была ничуть не менее живой и теплой, чем рука Рииты… Мирко встряхнулся, сбросил наваждение. Но серебряная застежка лежала в кармане на поясе и никуда не исчезала.
Тропа меж тем углубилась в заросли черемухи. Внезапно конь под Мирко встал. Носивший прежде воина, он и сам был воином: чуял малейшее изменение, таящее опасность, и действовал по своему конскому разумению. Белый раздувал ноздри, втягивал воздух, насторожил, как собака, уши. Тут из кустов слева раздался звонкий, заливистый лай, и на тропу выскочил довольно крупный серый пес с черной полосой на холке. Морда у собаки была длинная, уши острые, нос черный, большой, а хвост поджатый, волчий – обычная дворняга, одним словом. Зато пасть у зверя была очень зубастой.
Белый заржал и взбрыкнул передними копытами. Он знал, как обороняться от волков и собак. Но на сей раз защищаться не требовалось – пес вовсе не хотел драки. Кусты слева опять затрещали. Мирко рванул из ножен свой длинный нож, который должен был охранять его жизнь, пока меч Кулана путешествовал в суме, и изготовился к бою. Через кустарник ломился всадник – так качались и трещали стволы и ветви. Наконец два деревца, выросшие рядом, раздвинулись, а на тропу выехал на чалой кобыле – кто бы мог подумать! – дед Рейо!
Увидев ощетинившегося ежом Мирко, он не растерялся. Что произошло в следующий миг, Мирко понял только спустя несколько месяцев. Голова кобылы дернулась как‑то влево, а с правой стороны, откуда ни возьмись, вылетело что‑то твердое, кинжал выскочил из его руки и отлетел в сторону, самому же Мирко достался такой удар в челюсть, что искры из глаз посыпались. К чести мякши, он не вывалился кулем из седла, но удержался и успел одними ногами направить послушного ему Белого влево. Пролетев несколько саженей по тропе обратно под оглушительный лай собаки, Мирко развернул коня и, потирая ушибленный подбородок – хорошо, зубы крепкие, выдержали! – дождался, пока пройдут цветные круги перед глазами. Он отлично понимал, что дед Рейо напал на него не всерьез, а так, проверить, на что парень способен. Ему припомнились последние слова Кулана. Со времени дядиных уроков не получал Мирко такой трепки! Вороной и гнедой моментально поняли маневр вожака и теперь стояли позади.
– Что, воин! – засмеялся, подъехав, дед. В руке его была дубинка. – В седле ты знатно держишься, и конь твой хорош. А вот за меч браться – это, извини, рановато еще. Лангсакс‑то свой подбери, пригодится.
Мирко пустил Белого шагом, подъехал к упавшему в пыль клинку, поднял, не сходя с коня. Собака, переставшая заливаться, вертелась вокруг деда.
– Я ж его супротив разбойников, а не воинов, – с некоторой обидой в голосе ответил он деду. Это было правдой: повоевав, даже всего лишь год, с дядей, парень уже сколько‑то мог судить, воин перед ним или бахвальщик‑головорез. А еще дед сказал заветное слово: «лангсакс». Так же называл его и дядя – все остальные неуверенно произносили кто «меч», кто «нож», а кто и вовсе затруднялся в определении и тыкал на лангсакс пальцем.
– Ничего. С разбойником сладишь, – одобрительно сказал дед. Борода его победно приподнялась, в беспокойных глазах под лохматыми бровями светилась почти детская радость. Щегольская налобная повязка немного съехала набок, чего Рейо и не заметил: в кои‑то веки ему опять довелось подраться! И он победил! – Я еще давеча утром обещал с тобой побеседовать, да вот не случилось. Дурь нас всех одолела. Хорошо, ненадолго, – продолжил дед. – Ну да ладно. Ты мне вот что скажи, мил человек: кто это тебя так лангсаксом владеть выучил? И на коне ездить?
– А тебе какая надобность? – довольно резко ответил вопросом на вопрос мякша. Не то что он был в обиде на Рейо за незаслуженно полученный удар: ему почудилось, что сейчас дед начнет хулить его наставника, а этого Мирко слушать не желал.
– Да хорошо выучил! – похвалил неожиданно старик. – Я‑то ведь вижу, что срок не долог был: год небось, не более?
– Год, – отвечал Мирко, и рот его невольно растянулся в довольной и благодарной улыбке. – Дядя меня учил, Неупокой Лютович его зовут. Он раньше у князя радославского в гриднях ходил.
– Верно говоришь. Неупокой Лютович, у князя Любомира. Вместе за Камень на урриевского кагана ходили, – проговорил дед, глядя, казалось, сквозь время куда‑то в прошлое. – Старик, да славен будет! Ты, значит, Неупокоя Лютовича нетием будешь. Вот уж и не гадал, что снова о нем услышу! Я как на сходе от тебя услыхал про то, кто твой дядя, сразу понял: он! Жив, значит.
Мирко стал понимать, что так обрадовало деда Рейо. Получалось, что Рейо и Неупокой встречались – и не где‑нибудь, а вместе воевали за Камнем.
– А долго ли вы вместе прослужили? – спросил он Рейо.
– Долго ли? Да, почитай, восемь лет без малого. Как он пришел, я уж пять лет в гриднях был. И сдружились мы сразу почти, потому оба с севера были. И за Камень ходили, а то как же. А что теперь он? – спохватился дед. – Здрав ли? Я ведь, как денег‑то скопил в достатке, домой подался, а он остался еще. Обещался заглянуть на обратном пути, да так и не явился. Я уж думать стал, не убит ли, пал от ворога? Жив, значит?
– Жив, – остановил старика Мирко. – Только вот со здоровьем… Не сладко ему досталось, когда кочевники с восхода пришли: половину рати радославской положили, князь Любомир тоже пал. А дяде глаз стрелой выбило. Левый. Он теперь повязку на нем носит. А еще женился он, – поспешно рассказывал мякша.
– Вот это славно! – порадовался за друга дед. – Давно ли женился‑то?
– Как раз после того, как бой тот злосчастный случился. Его одна вдова приютила, у нее тогда же мужа убили. Рубаха вот, она мне сшила. – Мирко потрогал для убедительности рубаху.
– Ага, – на рубаху Рейо внимания, конечно, не обратил. – Погиб, значит, князь старый? Жаль, великий воин был, хоть и крут. А Неупокоя кочевник ока лишил? Ох, худо! Ну, ладно, что не жизни. И со степняками биться привелось: вот где страх так страх! Повязку, говоришь, дядя носит?
– Носит, – подтвердил Мирко. – Синетную такую, с буквицами златыми, шитыми. Что те буквы значат, правда, не ведаю.
– Была, была такая! – опять обрадовался воспоминаниям и совпадениям Рейо. – Тогда ж, когда Ринг осаждали. Огромная крепость – девять валов кольцами, да стены, башни, тын. С нами тогда ругии были и еще одно войско: чудной народ, обликом на Кулана нашего похожи, то ли он на них.
– Да он ведь род от вольков ведет, – исхитрился мякша вставить словечко.
– Ну да, – не останавливаясь на таких мелочах, продолжил дед. – Может, и вольки. Звались они иначе: арверны. Вот у них‑то он повязку и выменял. Они не сразу ведь отдали. Старик среди них был, седой весь, в рубище ходил – он свое слово решительное сказал. Только тоже не просто так… – Дед задумался и по привычке пожевал губами. – Веру свою Неупокой по‑прежнему соблюдает и чтит?
– Какую веру? – растерялся Мирко. «Да что ж это я? – сразу спохватился он. – Ведь чтит. Ну что с того, что не видел сам ничего?»
– Значит, оставил? – предположил дед Рейо. – Гляди, а так истов был.
– Да не оставил, не оставил! – поспешил возразить Мирко. Ему ведь было интересно узнать, что же это за вера, что дала дяде такую силу духа и твердость. А тут представился случай, какого, может, и не дождешься больше. – Только скрытничает он. Все знают, что вера иная, а какая, никто не ведает. Даже Млава, наверно. А что ж за вера это, может, хоть ты растолкуешь?
– Это жену его так звать? – осведомился дед. – Хорошее имя. А про веру ту я и сам не много знаю. Люди разные ее исповедуют. Одни нарочно и живут для того, чтобы другим ее передавать, как тот старик, что Неупокоя обратил. А другие в сердце ее принимают и тем всему злому противостоят, как дерево под ветром. На Вольных Полях еще такие есть, а с тех пор, глядишь, еще больше стало, коли кудесники их не погнали. За Камнем больше. Те арверны – все в той вере, и ругии тож, а меж собой плохо ладят. Вот и пойми, что да как! Дело там, кажется, вот как было: бог один, он добрый был и людям помочь хотел. Спустился на землю и, как человек, ходить стал. Лечил, чудеса разные творил, ну и слова говорил всякие, злых ругал. А люди взяли, озлились на правдивые слова, да и убили его. Ну, богу что, он обратно вернулся. А добрые люди, как о том узнали, сами теперь по свету ходят и то, что бог им заповедал, делать стараются. Или просто на месте остаются, никуда не ходят: известное дело – дом, семья, дети, но по правде той живут, что бог завещал. Да только правду, сам видишь, каждый ее по‑своему, что оглобли, развернуть норовит, – грустно закончил Рейо. – Вот и все, что знаю. Понял что?
– Ага, – кивнул Мирко, где здесь было не понять: добро делай, а зла не делай. Так и надо жить. Действительно, и чего дядя таился?
– А тот старик, – завершал Рейо свой рассказ, – Неупокою еще свиток подарил, в котором много про ту веру написано было, да только по‑арголидски. Уж не знаю, как Неупокой свиток тот читал. Видать, языку тому выучился?
– Да, говорит он по‑арголидски, – подтвердил Мирко. – А меня вот не научил…
– Надобность настанет – выучишься, – философски заметил Рейо. – Хорошо, что все ж он жив остался да оружие в руках твердо держит. Я ж с тобой не о том говорить думал, – вернулся с небесных высот дед. – Давай‑ка с лошадей сойдем да посидим немного. Тебе в седле, смотрю, как на сене, а мне на земле привычнее. Ездить, верно, сам учился?
– Сам, – отвечал правду Мирко. Уж этим‑то он мог гордиться.
Они отпустили коней, а сами устроились на лужайке, в тени.
– Я тебя долго не задержу, – сказал Рейо, вытянув ноги в полосатых своих портах. – Я про Неупокоя говорил, что он – как дерево под ветром. Так я вот о чем тебя спросить желаю: про ветер, против которого он встал. Не знаю, в чем там вера его, а его самого знаю – не охотник он легкого да окольного пути искать. Верно ли говорят, будто нечисть на севере встает, от которой люди на юг подались?
– Верно, – отвечал Мирко. – Иные подались, иные остались…
– А иные и вовсе не почесались, – добавил дед. – Так? Так.
– Так, – согласился Мирко. – Я о том с дядей говорил. С того разговора мой путь и начался. Не след мне в Холминках оставаться – дядя так сказал. А уж куда да как идти, что уметь – это все потом решилось.
– А ну, еще расскажи, что это Неупокой говорил тебе? Я вот чую что‑то, а высказать не могу. Чую, что худо, а в чем, помочь как – не знаю. Может, он знает? – попросил Рейо.
– Вот и он так же говорил, – отвечал Мирко. – Только он еще мне сказал, когда я пытался было с ним спорить, что лучше мне дома остаться с нечистью воевать, что, дескать, нет толку без разума бороть то, что и богам не всегда под силу.
– Ага, – кивнул дед. – Выходит, наш‑то Антеро знал, куда идет?
– Знал, – отвечал Мирко. Теперь был не сход, и запираться было незачем. – И не боялся. Дядя мне еще сказал, что у каждого человека место должно быть, где ему жить подходяще. Антеро говорил, что бусина ему в Мякищах такое место указала. Вот он и решил, что лучше на своем месте с лихом, чем в другом, маяться.
– Бусина! – усмехнулся дед. – Смотрел я туда, ничего не видел, только глаза заслезились. А ты‑то сам видел что, коли так бусине веришь?
– Видел, – отвечал Мирко. И он рассказал Рейо Суолайнену о том, что показала ему бусина, когда дважды он в нее заглядывал. Сейчас казалось, что это было очень давно, хотя и двух дней еще не минуло.
Старик выслушал его внимательно, почесал в бороде и сказал:
– Да, тебе‑то врать незачем. Пусть уж боги меня простят, а что Тойво, что Йорма, что Антеро – как не от мира сего. Свои родовичи им не больно доверяли, а уж что про других говорить. Выходит, и вправду…
– Рейо Парвович, а ты не знаешь, есть ли где край такой, что в бусине был?
– Вот ты о чем, – понял дед. – Тоже место свое ищешь? Сразу так не скажу, сам таких не видел. Пожалуй, близ западного моря это может быть. Ругии рассказывали. Ежели я их так понял, то там. Да путь туда не близок.
– Знакомец мой один из Мякищей за Камень ушел. А я на юг подался.
– Прямая‑то дорога не всегда близкая, – поучительно сказал дед, перестав теребить бороду и гладя теперь собаку, улегшуюся тут же. Пес жмурился и шевелил острыми ушами. – За Камнем места вроде и с нашими схожи, а совсем чужие. И народ другой. Из нашей глухомани в те города каменные не вдруг переберешься. Да и говорить по‑нашему не им придется учиться, а тебе по‑ихнему. Так что, выходит, Неупокой тебе верно присоветовал: в Радослав, на Вольные Поля придешь, там со всяких стран народ съезжается – посмотришь, себя держать поучишься. А там и решать будешь, что лучше: за Камень топать, невесть чего искать, или наши леса больше по сердцу покажутся. Да это ладно все, – спохватился дед. – Ты мне поведай, что еще Неупокой про лихо скверное говорил?
– Да больше ничего, пожалуй. Еще сказал, что погань лезет из мякищенского человека, какой прежде и не видывали. На разбой сетовал. А еще, хоть и вера у него иная, и с кудесниками он не в ладах, хоть и не в ссоре, говорил, что в том лиха много, что богов отцовских не почитают. А коли и кланяются им и требы носят, так больше криводушно или за выгодой…
– Ну, это он хватил, – перебил дед. – Те, кто веру эту отстаивает, они другие веры не больно уважают, у всех изъян находят. Но что правда, то правда, – вздохнул дед. – Неупокой, видно, решил доброй верой зло побеждать. Не знаю, прав ли он. Его зло не возьмет, а других перекорчит, они же его и убьют, как ни ловок он мечом размахивать, со света сживут. Да, маловато ты мне сказать сумел.
– Еще, Рейо Парвович, к северу от Мякищей люди оленные живут. Знаешь?
– Знаю, как не знать, – оживился дед. – Мы, хиитола, с ними одного корня. Корень тот, однако, потерялся. Сам с ними встречался, когда к Соленой Воде торговать ездил.
– Так вот, – продолжил Мирко. – Любят они басни всякие сказывать, и басни эти иной раз правдивее всякой правды выходят. Есть среди них старик один, Веральденом звать, он однажды обмолвился, будто это всадник какой‑то сызнова на севере объявился, и тень его они зимой видят даже. Я, сколь ни смотрел на полночь зимой, ничего не разглядел. Значит, это еще дальше идти надо, чтобы увидеть. А звать всадника того Ротой. Это я только один раз слышал. Сам Веральден про то говорить боится.
– Всадник, говоришь. – Рейо опять принялся теребить бороду. – Нет, не знаю ни про какого всадника, ни про Роту, ни про тень. Видно, по своему разумению жить придется… Ну, да это не впервой. Всегда так жили. А боги, что ж, они тем только способствуют, кто по правде живет, – почти повторил он недавние слова Кулана. – Не буду более держать тебя, молодец, Мирко Вилкович. Спасибо тебе за вести добрые, за почтение, за то, что перед сходом стоять не побоялся, поклепу на Антеро хода не дал. Прощаться станем.
– Станем. – Мирко поднялся. – Я вот тебя, Рейо Парвович, прежде чем идти, попросить хочу. За Хилкой пригляди, коли сможешь. Тревожно мне за нее.
– Что, глянулась девка? – Дед Рейо тоже встал и озорно глянул на Мирко. – Как приглядеть? С парнями гулять не давать или еще что?
– Не на то намекаешь, Рейо Парвович, – осадил деда мякша. – Я о том, чтобы жить ей дали, как человеку свободному, а не как в рабстве. А то, не ровен час, опять на колодезный сруб встанет, и не Антеро тому причиной будет. Да не он и был. А я того не желаю. А глянулась, не глянулась – я ведь сюда вряд ли вернусь.
– Знаю, о чем ты, – сказал старик уже серьезно. – Шила в мешке не утаишь. Ристо с Нежданой девку замаяли, от того и беда. Пригляжу, сколь смогу. А ты, если домой вернешься да Неупокой Лютович жив еще будет, поклон ему передай от Рейо Суолайнена. Сам‑то я уж не сподоблюсь куда‑либо поехать. Стар стал, да и Сааримяки не оставить ни на день.
Они сели на лошадей, собака вертелась вокруг деда.
– Прощай, Рейо Парвович, – поклонился Мирко. – Спасибо за участие. Не поминай лихом. Поклон, коли сам жив буду, дядюшке непременно передам.
– Прощай и ты, Мирко, – ответно поклонился дед. – Не серчай на нас за сход глупый. А то возвращайся сюда, в Сааримяки. Место у нас, как ни дуй с севера ветер, доброе. И красиво: где еще такой холм с озером отыщешь.
– Красивое, – согласился Мирко. – Может, и вернусь, зарекаться не стану. А теперь ехать надо. Прощай.
Они уже развернули коней и разъехались саженей на полсотни, как вдруг дед Рейо, будто вспомнил что‑то, припустил коня обратно.
– Постой, Мирко Вилкович, чуть не запамятовал, дурень старый. Собака вот у меня, – он указал на пса так, будто здесь была целая псарня. – Возьми в дорогу с собой. Кормить его много не надо, он и сам пищу обучен добывать, а сторожа надежней в дороге не бывает. Возьми.
Мирко поглядел на пса. Тот, поняв, что говорят о нем, и не просто так, а решают его судьбу, сел, поводя мордой то в сторону деда, то к Мирко, блестя умными большими глазами.
«А что, – подумал парень, – собака – не дите малое, прокормить нетрудно. А сторож в местах незнакомых и правда пригодится. Это пока безлюдно было, а дальше, за Хойрой, все по‑иному. Возьму».
– Уговорил, Рейо Парвович, – улыбнулся Мирко. – Беру пса. Как кличут его, скажи. А то спросить надо, пойдет ли за мной.
– Пойдет, – успокоил дед. – Он пес благовоспитанный. А за тобой кони вон как по струнке ходят. И собака пойдет – завсегда за человеком ходила. Пори его звать. Покличь попробуй. Да он уж и сам чует, что его впереди ждет.
– Пори, ко мне! – приказал Мирко.
Пес поднялся на все четыре лапы, наклонил недоверчиво свою большую голову и, не дожидаясь повторной команды, сначала нехотя, а потом уже по‑настоящему, на совесть исполняя приказ, затрусил к Мирко и занял место супротив него, ничуть не смущаясь неприветливым фырканьем Белого.
– Ну и славно! – заулыбался дед. – Вот тебе и спутник неразлучный. Что ж, теперь прощай, Мирко.
И, не выслушав даже ответа, дед развернул свою чалую и помчался галопом вниз по тропе не оглядываясь. Вскоре стук копыт затих в ольховнике.
Мирко остался один.

Натягивать звенящий лук,
Мечом сверкающим играть,
На башне у окна стоять
И ждать грозу, в ночную мглу
Скакать в дозор не довелось,
Но древним лукам удалось
Без промаха послать стрелу…

Стрелу, горящую огнем
Пожаров взятых городов,
Последних клятв, проклятых слов,
Что мы назад уж не возьмем…
Но вновь прожить я осужден
Всю боль и зло былых времен,
За мертвый день зеленым днем

Платить, не требуя взамен…
Лишь черный след лесных дорог
На липком снеге зябко лег
Ползти змеей до теплых стен,
Где пусть не ждут, один огонь
Мне равной долей даст в ладонь
Тепла… И меты перемен,

Ослепнув сумраком каверн,
Сквозь копоть стен прочтя, узнать:
Всегда сводила счеты знать
И красоту топтала чернь,
А равно и наоборот…
Лишь память – горький дым – плывет
И жалит совесть – в новый день…

VIII. РЕКЛОЗНАТЕЦ

Дорога, лошадь, собака. Лошадь, собака, дорога. А верна ли твоя дорога? Лошадь и собака не ведают сомнений в том, что путь их верен. Они служат тебе, их дорога в их служении. А ты? Знаешь ли, куда идешь? Кто дал тебе право идти этой дорогой? Есть дорога, значит, было и пристанище. Хотя бы одно, первое.  У птиц есть гнезда, у зверей – норы, и только сын человечий не знает, где преклонить голову. Правдивы старые слова, а коли правдивы, то так и должно быть. И это не хорошо и не худо – это так. Но нет радости в вечном пути. Сменяют друг друга лица, народы и страны. Не оскудевает земная красота. Но что тебе красота, когда нет радости. А радость бывает, когда каждый сделанный шаг приближает тебя к тому, что ты избрал. Или хотя бы к тому, что тебе назначено. Неизвестность прекрасна и чудесна, недосказанность манит, туман скрывает полные тайн вершины и долы, но это может обернуться обманной пустотой. Только приближение к концу радует человека в пути. Пусть за этим концом тянутся одна за другой еще многие тысячи верст, радость достижения приносит отдых, вдыхает новые силы. А кто даст тебе знание конца пути, кто поставит цель? Вот для того и нужно пристанище. Не в одном месте, так в другом найдется тот, кто укажет дорогу, которая станет верной. Потому уже верной, что она  – твоя. Но чтобы она стала твоей, нужен тот, кто подарит тебе право на нее. 
Подарит и передаст, потому что когда‑то не смог одолеть ее сам. 

Отступила ольха, сошли на нет черемуховые стены, и снова сосна и можжевельник, выросшие на красноземе, провожали зелеными своими взглядами редкого здесь человека. Но теперь под седлом Мирко резвой и ровной рысью шел красавец Белый, а сзади, потряхивая шелковистыми гривами, следовали гнедой и вороной. Рядом, то обгоняя всадника, то отставая зачем‑то, скрываясь за деревьями и кустами то слева, то справа, бежал серый с черной холкой пес, лаем предупреждая нового хозяина о всякой встречной мелочи: белке на ветке, малиновке в кустах, зайце, затаившемся в траве, – вдруг не заметят. В сосновом бору цвел лилово‑розовый тимьян, а также желтоватая полынь, и привычный ее горьковатый, навевающий воспоминания запах перебивал даже смоляной аромат сосны. Но Мирко пока не вспоминались ни Юкка Виипунен, ни Ахти, ни Хилка, ни песни над Черным ручьем – не пришло еще время. Он думал о дальнем береге западного моря, каменной богине древнего святилища и Риите, не пытаясь даже понять, что их связывало. Кроме таинственного знака в бусине, у них не было ничего общего. Приходилось рассчитывать только на удачу да на то, что, может, остались где‑то на западе те люди из вольков, или, как сказал дед Рейо, авернов, которые хоть расскажут, что ему делать с этим знаком, к чему он станет ключом и есть ли еще та дверь, которую этот ключ может отомкнуть.
Местность то стелилась ровно, поднимаясь незаметно, то ощутимо забиралась на крутой взгорок. Где‑то слева, совсем недалеко, бежал‑разговаривал Черный ручей в зарослях ракиты и ежевики. К закату Мирко добрался до очередного подъема и, осилив его, понял, что сегодня ему на гребне не стоять. «Небольшой», по словам дяди, холм карабкался и карабкался в небо, как хорошая гора. «Идти лучше повдоль Черного ручья, – советовал ему Юкка. – К самому берегу не лезь с конями – там, бывает, после дождей земля оседает. В овраг сорвешься – не обрадуешься. Как к истоку выйдешь, там скала будет красная. От скалы прямиком до гребня один взгорок. А от гребня к Смолинке дорога приметная, не заблудишься», – усмехнулся под конец старший Виипунен. Он так и не объяснил, что же должно было послужить такой надежной приметой, и теперь Мирко размышлял: какое же еще диво ему предстоит увидеть? Большой мир, величие которого впервые он почувствовал еще в детстве, когда отец взял его с собой в ночное, вновь распахнулся перед ним, едва он покинул Сааримяки. И вот что интересно: стоило ненадолго остановиться в селе, как вся земля, лежащая за горизонтом, что виден с вершины каменного холма Сааримяки, словно перестала существовать. Мир съежился до размеров деревни и озера. Только Мирко вышел за околицу, тут же опять вернулись к нему и заняли свое место в душе и сознании Снежное Поле, Мякищи, Великая Четь, Вольные Поля, Камень, Соленая Вода и даже бесконечно далекие западное море и Арголида.
И все эти земли будто оживали, говорили по‑своему и звали к себе. И он тянулся к ним, как тянулся в детстве в освещенный луной и звездами ночной простор. Как манили тогда своим загадочным сиянием вершины холмов, облитые серебром! Потом Мирко побывал, конечно, на этих вершинах и не нашел там ничего, кроме пыльной выгоревшей травы и белесых от лишайника камней. Но траву щипали кони, а на камни любили садиться пересмешные птицы, и с ними было спокойно и весело. А дальше вставали все новые гребни, и каждый из них казался не в пример лучше и замечательнее того, на котором он находился в это время. Мирко знал, что и там, скорее всего, не найдет ничего приметного, но эта жадность к обретению новизны, стремление заглянуть за край земли никогда не проходила в нем, а наоборот, росла с годами. И он верил, что когда‑нибудь за холмом, за поворотом, на следующем гребне увала, в очередной ложбинке откроется ему то самое заветное, то иное место, о котором он грезил наяву. И он готов был идти к нему в любой миг. И сейчас шел, и уже одним этим был немного счастливее прежнего.
Перед сном Мирко наконец‑то заглянул в бусину – не исчезло ли то, что было, не растаяло ли, словно туман? Нет, все осталось, как и прежде, только море теперь успокоилось и лежало гладкое и чистое, как зеркало, и голубые небеса смотрелись в него. У берегов вода, конечно, вздыхала, но тех соленых холмов с кипящей пеной уж не было. На песке, куда волны, охваченные негой, уже не доставали, сохли спутанные зеленые водоросли и набросанный, облепленный теми же водорослями плавник. Рокот прибоя стих, песня замка и ответный голос того, что под скалой, звучали, не заглушаемые ничем. Мирко смотрел на старый, далекий мир, внимал чудесным мелодиям, и ему казалось, что струны его гуслей, лежащих в дорожном мешке, тоже слышат эти затейливые, волнующие переливы и тихонько подрагивают, подпевая им. Он даже замер, стараясь уловить звуки, но так ничего и не расслышал.
Внешне замок ничуть не изменился, только в шатровой крыше одной из башен Мирко углядел прореху. Бусина, до этого не позволявшая взору опускаться ниже высоты полета птицы, на сей раз как будто сделала милость, и прореха оказалась прямо перед глазами, хоть голову туда засовывай. Сначала в кромешной темноте невозможно было различить что‑либо, потом глаза привыкли, и он обнаружил набросанную, истлевшую уже солому, черные подгнившие стропила, и в ноздри словно пахнуло затхлостью и пылью, как вдруг во тьме зажглись и зыркнули в сторону Мирко два круглых желтых глаза. Мякша сразу понял, в чье жилище он невзначай заглянул: большой круглоголовый сыч таращился в отверстие, через которое он проникал на место дневки, словно чувствуя, как за ним наблюдают. Не увидев никого, птица потопталась на поперечной перекладине, перехватила когтями дерево поудобнее и отвернулась, показав густые и ровные перья затылка. Тут бусина снова подняла Мирко ввысь, и все, что было внизу, как и тогда, стало затягиваться белесой пеленой, пока не пропало вовсе, оставив сверкать и переливаться золотом один только знак.
Ночь эта, не в пример другим, проведенным Мирко под открытым небом, прошла спокойно. Он был и рад этому, поскольку наконец‑то смог выспаться, и не рад: самую спокойную и безмятежную ночь с цветными снами, десять, сто таких ночей он без малейшего сожаления отдал бы за одну бессонную ночь, да вместе с Риитой. Но Риита была далеко, и оставалось довольствоваться тишиной. Пес Пори справно исполнял службу, да и кони, делившие пополам с хозяевами все тяготы и нелегкие условия воинского быта, тоже не дремали. «Взгляд собаки отгоняет злых духов», – всплыли в памяти когда‑то услышанные слова. Воду, чтобы не идти к ручью, мякша нашел в его притоке – неглубокой канавке, по дну которой сочилась слабая струйка.
Поутру он проснулся оттого, что горячий шершавый язык Пори облизывал его щеки. Собака была приучена будить Рейо в это время и решила, что и новый хозяин не будет против. Поглядев на небо, Мирко увидел, что Пори поднял его не намного раньше, чем обыкновенно просыпался он сам. Значит, не надо будет переучивать собаку.
Дорога шла так же, как и вчера, но вскоре лес стал редеть – это был знак, что вершина холма близко, и Мирко повернул к ручью. Оврага, конечно, не было уж и в помине, даже ракитовые кусты не полезли за водой наверх. Среди густой травы бежал по галечнику узкий прозрачный поток. Кони, увидев свежую воду, тут же наклонили морды попить. Пори бесцеремонно влез в ручей всеми четырьмя лапами и принялся резвиться, поднимая фонтаны холодных серебряных брызг. Кони смотрели на пса несколько укоризненно и недоуменно своими грустными глазами.
Когда лошади напились и Пори, отряхиваясь, выбрался из воды, Мирко двинулся дальше вверх по ручью. После подъема на очередной взгорок, с которого ручей срывался маленьким водопадом, прыгая по торчащим ступеням‑камням, деревья неожиданно расступились, открыв путникам невысокую, в четыре сажени, но крутую скалу красного камня. Справа ее можно было обойти по осыпи, стежкой к последнему подъему, за которым виднелось только синее небо. Ручей выбегал из маленькой неглубокой пещерки, как раз посредине основания скалы. Мирко спешился и, сопровождаемый собакой, заглянул внутрь. Вода выбегала откуда‑то снизу, из расщелины, наполняя сначала неглубокую каменную чашу, а потом уже скатываясь все дальше и дальше под уклон. Ничего особенного в пещерке не было, если не считать того, как красиво и заманчиво поблескивала вкрапленная в каменную массу слюда.
Кони терпеливо ждали, пока Мирко вылезет наконец обратно: «И что это там понадобилось хозяину?» – а Пори обнюхает большим и чутким своим носом каждый булыжник. Мирко вздрогнул, когда вдруг на одном из камней ему опять почудился все тот же знак. Но нет, показалось, просто свет так ложился.
Покинув пещеру и уже предвкушая увидеть еще один грандиозный разбег земли с высокого места в синеющую низину, Мирко тем не менее не спешил, готовясь встретить, как подобает те особые приметы, что были обещаны ему с хитрой улыбкой обычно таким рассудительным Юккой Виипуненом. Опасаясь, как бы конь не подвернул ногу на осыпи, мякша повел его под уздцы. Ретивый Пори, конечно же, взлетел на холм первым и стоял наверху, высунув длинный розовый язык.
Вот и последний взгорок. Место было совершенно сухое – песок, краснозем, каменья. Как, должно быть, глубоко и с каким трудом, разрывая тысячелетний гранит, уходили вниз, пытаясь достать влагу, корни этих корявых, изуродованных ветром сосен.
Кони тоже что‑то почуяли – воздух, что ли, другой был здесь? Пробуя его, они раздували ноздри и прядали ушами. И вот – хоть утром он прошел и не много, но уже ощущая усталость в ногах, – Мирко со товарищи очутился на гребне.
Как и везде в этой части Великой Чети, южный склон увала был гораздо круче северного. Внизу еще курился белесой дымкой укрытый зеленью продол небольшой, но быстрой лесной реки. Видно, именно здесь, по Смолинке, и проходила граница хвойного, красного, и перемешанного, черного, леса. С такой высоты, конечно, нельзя было различить отдельные деревья, но по цвету зелени было ясно, что рядом с могучими елями там растут тополь, береза, серая осина, ольха, а еще дальше, на южных склонах, виднеются клены, ясени и дубы.
Мирко даже порадовался, что русло Смолинки проходит именно здесь. Пробираться через густой подлесок черных лесов ему не улыбалось. Конечно, на солнечных и сухих южных склонах холмов и увалов крупный кустарник лещины, жимолости и калины не мешает движению, радуют и светлые березовые рощи, но чуть пойдет тень, низина, захлюпает водица – на тебе ольшаник да осинник. Поросль густо идет от корня, ветки сплетаются уже на небольшой высоте, и ни конному, ни пешему никакого удовольствия от такого пути не видать. И все же Мирко еще предстояли эти трудности: два или три дневных перехода по берегу Смолинки до Хойры надлежало сделать как раз через черный лес.
Но пока надо было думать о другом. Он искал ту веху, примету, о которой говорил Юкка. Вниз с гребня уводила широкая тропа, можно сказать, дорога, поросшая травой. Здесь виднелись родные для черного леса копытень, лютик, пролесок, наступали на тропу рябина, черемуха и боярышник, но в пору торга колеса купеческих телег делали свое дело, сминая поросль, равнодушно отмеривая за верстой версту.
«Что ж такого чудесного нашел здесь Йорма? – думал Мирко. – Дорога идет себе под горку, и все». Он еще раз тщательно осмотрел место, где стоял. Гребень увала был ровный, но не широкий, далее шел косогор, весь заросший кустами и деревьями; владения редкого соснового леса здесь кончались.
Дорога, цепляясь за корни, вела сначала вправо. Вот приметно выбилась вперед из общей лесной стены рябинка, а за ней… Ага! Внимание Мирко привлек невысокий продолговатый камень, обросший мхом с северной стороны. Интересно, а откроется ли что занятное, если поглядеть со стороны, откуда дует летник?
То, что он увидел на другом краю валуна было знакомым, но зато с каким терпением и старанием исполненным! Поверхность камня сверху вниз была разбита резчиком на три неравные части. Вверху стоял справедливый Меченосец. На поясе у него висел оберег‑конь. Четырехликий бог должен был зорко смотреть на все стороны. Каждое лицо украшала почтенная борода, а в правой руке он крепко держал турий рог с вином. Пониже, на среднем месте и ростом будучи пониже, находился человек в четырех возрастах. Вернее, это были четыре фигуры, только изображали они одного и того же. И в руках он держал поочередно зерно, росток, колос и, наконец, колос с зернами. В самом низу, сгорбившись, подогнув колени, расположился усатый дядька. Лицо его было каким‑то капризным, недовольным, хотя, судя по нему, место свое менять на что‑нибудь другое он вовсе не желал: то ли боялся, то ли еще что. Боги трех миров собрались на одном камне, являя собой деление света и его единство. Без одного не могло быть остальных. В этом и был порядок и бесконечный, размеренный ход времени по солнечному кругу. И только из опричной, кромешной пустоты могло вползти что‑то противное, зловещее, темное, и только за тем, чтобы сломать и порушить этот утвердившийся лад. И что бы это ни было – черный северный всадник‑Рота или что еще, – но его следовало непременно загнать обратно во тьму, да так, чтобы неповадно было соваться вдругорядь. Видно, изгоняли уже, да не насовсем, коли стал являться он во второй раз. Что‑то ослабло в связи миров, и покатились‑полетели под холодным чужим ветром людские судьбы, как листья, как невесомые паутинки. Долгая осень стояла над северной землей, последним золотым и пронзительно грустным горели светлые души и уносились, и падали на сырую землю забвения, а новой весны все не было. И кто знал, может, эта осень уже шагнула гораздо дальше: на Вольные Поля, за Промозглый Камень, за Белые горы? И словно в подтверждение этих сумрачных дум откуда‑то спустился на камень маленький пожелтевший лист осины. Пошуршал и затих в зеленой еще придорожной траве.
Мирко от этого встряхнулся. «И действительно, скоро осень! Листья желтые вот‑вот дождем посыплются, а я все стою, камни разглядываю? Как ни красиво здесь, как ни дышится легко, а дорога не ждет. Да и мне ждать нечего, поспешать надо: здесь миг, там чуток – вот и старость, а мне ой как много успеть хочется!» И он, взлетев в седло, тронул Белого. Конь, которому поднадоели уже корни, валежник, камни да осыпи, взыграл от удовольствия почувствовать под копытами настоящую торную дорогу.
Однако уклон был крут, и дорога петляла, спускаясь медленно и делая многочисленные повороты. Вдоль обочины вода, стекавшая при сходе снега и осенних дождях, промыла неглубокие канавки. И едва достиг мякша первого же такого поворота, как нашел в траве точь‑в‑точь такой камень, как и у начала дороги. «Вот, значит, как? А может, и далее камни ставиться будут?» – предположил Мирко. И не ошибся: каждый поворот словно находился под охраной всех трех миров. Сами камни немного разнились меж собою, но изображения на них были одинаковы, будто братья‑близнецы.
За что оказан был такой почет этой недолгой, в общем‑то, и довольно глухой дороге, Мирко понять не мог, да и Юкка не объяснил. Кто сделал это – полешуки, мякши или их предки еще в годы странствий, когда были совсем другие племена и народы, о которых память ничего не удержала, – догадаться было невозможно. Любой камень покажется древним старцем, если полежит год‑два под открытым небом. В Арголиде, правда, умели обрабатывать камень так, что он был гладким и блестел, не то что годы – века, но разве видела та полуденная земля северные ветры, дожди, зимы, снега и летнюю жару? Однако камни кто‑то поставил, и сделал это не просто так. Тут одного чудака‑Антеро с его знаком на гранитной стене, пожалуй, не хватило бы: требовался упорный, точный, мастеровитый труд. То ли дорога эта была чем‑то опасна, то ли священна. Загадку эту мог разрешить, впрочем, тот самый колдун, живущий на острове посередь Смолинки. «Неужто отшельник, который с богами разговаривает в уединении, мог поселиться на таком людном пути? – подумал мякша. – А коли не мог, значит, не может дорога вывести прямиком на этот островок. Тогда по какой же верной примете туда выйти?» Дорога была столь обычна, что в приметы никак не годилась. Значит, идти к колдуну оставалось вслед за камнями, которые должны были где‑то свернуть с пути, который они стерегли. «А зачем Юкке знать про колдуна, что в такой дали от Сааримяки живет? – подумал Мирко. – Видать, ходил он к нему, и не раз. Уж не игре ли на кантеле да песенному слову старик его обучал? Если так, действительно этот кудесник мудрый. Может, он и знает что про богиню древнюю, про знак, про земли за Камнем, про дядину веру? А может, ему о Риите поведать? Ведь он трепать‑то всякому не станет, а то совет нужный даст?»
Мысли о Риите не покидали Мирко ни на мгновение, то отступая перед неизбежными заботами, то вновь влетая ярким жгучим огнем из черных колодцев раздумий. И звучали волшебным серебряным колокольчиком последние ее слова: «Ничего‑то ты не понял! Жди!» Только грустно звенел этот колокольчик и хоть звал за собой, непонятно было, как же к нему дойти.
А дорога вилась, уходя все дальше от освещенного солнцем гребня. Свежее дыхание обильной листвы гасило жар, цвет мягких зеленых ладоней приглушал ослепительность безоблачного дня, их шелест скрашивал одиночество: Мирко был не один – рядом шли кони и веселый Пори, да еще непрестанное бормотание листвы заполняло немоту окружающего пространства, в отличие от величественных, но по‑царски молчаливых елей и сосен.
Позади осталась, наверно, уже середина пути, когда на новом повороте не оказалось знакомого камня. Мирко на всякий случай пустил коня крупной рысью, чтобы побыстрее добраться до следующего поворота. Если уж и там камня не окажется, нужно будет возвращаться и искать, где свернуть с наезженной дороги. Валуна там, где ему надлежало быть, конечно, не оказалось. Мирко был раздосадован тем, что потерял время. Белый покосился на седока недоуменно, но послушно затрусил обратно, а Пори, видно, и вовсе решил, что хозяин надумал‑таки воротиться в Сааримяки, и радовался от души. У первого поворота, где не встретился камень, Мирко спешился и пошел по краю зарослей. Жимолость, калина и ольха тесно переплетались, и казалось, в этой живой стене если и был когда‑нибудь ход, то ныне он прочно зарос. Сквозь зелень решительно ничего не было видно ни с земли, ни с седла, и мякша уже не чаял обнаружить хоть какую‑нибудь зацепку. «И что Юкка ничего не растолковал? Ведь нет здесь вехи!» – как вдруг прямо под ногами оказалась квадратная плешина черной, еще свежей земли, обрамленной осокой, как это бывает у камня. Камень здесь, лежал несомненно, и совсем недавно, не более недели назад. Кто и как, да и зачем своротил с насиженного места древний знак, Мирко понять не мог. Неужто купец какой жадный придумал прихватить с собой диковину, чтобы в городе поставить во дворе и радоваться? А может, хотел таким путем отвадить от дома беду?
Но рассуждать над этим было некогда – теперь надо искать путь сквозь заросли кустов. Напротив того места, где был камень, в сплошную мелколиственную поросль неведомо как попал куст тальника. Мирко приподнял склонившуюся ветвь и скользнул под сень листвы. Послушные приказу кони остались стоять как вкопанные, но любопытный Пори, конечно, полез вслед за хозяином. Здесь, в лесу, сразу стало прохладно и даже потянуло прелью. Склон почти сразу спускался в овраг, который дорога и считала своей излучиной. Спуск зарос непроходимыми колючими кустами, но тут же начинались старые, выщербленные, но широкие и прочные, выложенные из известняковых плит, ступени. Чуть слева кусты были обломаны, как будто вниз скатилось что‑то тяжелое. Спустившись на несколько шагов, Мирко увидел, что еще дальше внизу к стволу рябины приткнулся камень‑примета. Это, видно, и был тот самый страж лестницы, вывороченный и сброшенный под откос, да не докатившийся до низу. Мирко прошел по лестнице еще чуть вниз, и решил, что вполне можно провести здесь и коней. Трудно, понятно, было поверить, что сход строили нарочно для этого колдуна, как бы умен и знаменит он ни был, но коли уж явилась надобность в этих ступенях, то вряд стали бы класть такие широкие только для пешего.
Пори и здесь опередил человека, чтобы, в случае чего, предупредить об опасности, но, видя, как Мирко поднимается обратно, поспешил за ним. Кони за это время, считай, с места не двинулись, благо ничто их не беспокоило: переступали себе с ноги на ногу, выискивая особо лакомые, по их разумению, пучки травы. Мирко повел Белого вниз, и конь легко раздвинул сильной грудью ивовый куст, но, очутившись перед ступенями, замешкался, затоптался, не совсем понимая, что же такое ему предлагают сделать. Послушание и доверие, однако, взяли верх над страхом, и, ободренный ласковой хозяйской рукой, потрепавшей его по крепкой шее, Белый двинулся по ступеням. Копыта впервые, верно, за долгое время застучали по этим плитам. Вороной и гнедой в сопровождении Пори, всем видом своим показывавшего, что это немалая его заслуга, ни мгновения не колеблясь, пошли за вожаком.
Ступени не были ни мокрыми, ни скользкими, и умные животные быстро приноровились ступать по ним, не раздумывая над каждым шагом. И хотя время, погода и, в первую очередь, растения крошили мягкий податливый известняк, все же кое‑где было видно, как чья‑то заботливая рука обрубила цепкое зеленое щупальце, подлатала раствором выщербину, выровняла осыпавшуюся почву. Значит, то ли сам колдун выбирался иногда со своего острова обиходить единственный путь, ведущий к нему с севера, то ли его навещал кто и заодно подновлял ступени. Да не был ли этим кем‑то сам Юкка Виипунен? А может, и колдун Калеви знал дорогу через вододерж, да и некоторые другие в Сааримяки. В таком большом селе всяко отыскалось бы поболее двух человек, чтобы не полениться отправиться и за два перехода к столь уважаемому отшельнику. Однако же камень кто‑то своротил, и сделал это со злобой. Ступени кончились неожиданно, выведя мякшу на сухое песчаное дно ложбины. По весне здесь, верно, бежала бурная талая вода – она и вымыла отсюда весь жирный лиственный перегной, оставив только песок да галечник. Зато по обеим сторонам круто вверх уходили откосы, оплетенные зеленью так, что отважившийся подняться по ним полдня бы прорубал себе дорогу.
Дальше идти было легко, можно было бы даже и снова сесть на Белого, но Мирко не хотел лишний раз нагружать коня. Он привык к долгим пешим переходам, а коня представлял себе не иначе, как в просторном поле или на голом холме. Всякие осыпи, лестницы, скалистые подъемы и спуски, казалось Мирко, таили опасность для лошадей в виде сломанной ноги, падения, оскальзывания или еще чего‑нибудь подобного. На этом спуске, конечно, бояться было нечего, но мякша упорно хотел следовать своей примете: отступишь шаг – как на болотной тропе, – и тут же случится гадость, а потом пенять можно только на себя.
Спуск шел все более полого, уже галька не сыпалась вниз, потревоженная конским копытом, а только скрипела, уже чистый песок уступал место надвигавшимся кустам и травам, цепко хватавшимся за каждый комок земли, укрепляя стены ложбины. Сама ложбина, поначалу более походившая на овраг, теперь раздалась в стороны, стало как‑то посветлее. Проезжая дорога теперь осталась далеко позади и вверху. Еще в Холминках, обсуждая с отцом и дядей предстоящий путь, они решили не идти на поводу у проторенных дорог. Такая дорога хороша для тяжелого многочисленного обоза, но не для одинокого путника. Страшны ему не только разбойные люди, но и сами купцы, среди которых немало людей, нечистых на руку, и княжеские стражники иной раз не побрезгуют обобрать и унизить чужеземца, пусть он и мякша, близкий родственник, можно сказать. Да и ведет торговая дорога не всегда самым кратким путем; она норовит заглянуть в города, в большие деревни, лечь там, где поровнее, посветлее, посуше. К тому ж разбойники‑лиходеи вовсе не стремятся забираться в лесную глушь – наоборот, и они жмутся к дороге – их кормилице, туда, где есть чем поживиться.
Для Мирко главным была быстрота: чем скорее добрался бы он до Вольных Полей, тем легче ему рассчитывать на благоприятный исход этой части похода. В городах зимой парню из дальних Мякищей делать было нечего, единственным возможным выходом была поденная работа. Путь по рекам был короче, тем более у Мирко были кони. Еще лучше было бы, если по Хойре отправиться до Радослава водным путем. По Смолинке корабли почти не ходили: река была небольшая, довольно быстрая – ход против течения требовал непрестанной тяжелой работы гребцов, а деревень по течению стояло раз‑два и обчелся. Хотя река эта летом почти не убывала и, несмотря на свою невеликую ширину, оставалась проходимой почти до истока в четских болотах. Другое дело Хойра: по ее седым водам плавать было одно удовольствие и для корабельщика, и для купца. Суда так и шныряли здесь до самого ледостава, а в низовьях, должно быть, у теплых морей, река и вовсе не замерзала. На Вольных Полях по ее берегам стояли города с кремлями и просто большие села. Далее на восток до Соленой Воды через Четь вели всего три‑четыре дороги. До Хойры можно было добраться по бесчисленным протокам, речкам и озерам, прорезавших Четь, Смолинка по сравнению с ними была чуть не самым верхним и слабым. В общем, Мирко оставалось надеяться, что перевозчики не заломят непомерную цену. Впрочем, сейчас ему было чем платить, если бы не хватило взятого с собой серебра. Конечно, он ни за что не отдал бы ни меч Кулана, ни гусли, ни кинжал со знаком солнца, ни подарок Хилки. Расстаться пришлось бы с одним из коней, а точнее – с гнедым.
Мирко предполагал, что к вечеру всяко доберется до реки, и потому не стал делать передышку. Да и неуютно было останавливаться здесь.
Наконец склоны ложбины раздались в стороны и, если запрокинуть голову, стал виден их верх. Пройдя еще немного, Мирко вышел на небольшую поляну, за которой начинался березняк. Почти напротив, чуть слева от белоствольной заставы, расположился еще один камень‑следовик. Посредине поляны разлилась широкая, глубокая лужа.
Пори, давно высунувший язык, сейчас же побежал пить, а заодно проверил и глубину. Она оказалась достаточной, чтобы пес мог поплавать немного. Кони повели себя более чинно: не спеша подошли к воде, наклонили морды, напились и даже копыта не замочили. Вода была чистая, голубая, как цвет высокого неба. Камень под березами при ближайшем рассмотрении оказался отличным от других собратьев. То есть боги верха и низа остались прежними, а вот место бога среднего мира – с четырьмя возрастами – заняла какая‑то вовсе незнакомая Мирко фигура: бог был бородат, сидел скрестив ноги, а голову его венчали замечательной красоты оленьи рога. Мирко рассмотрел во всех подробностях нового хозяина земли, но в голову ничего не пришло, не вспомнилось. Думать о чем‑либо вообще сегодня не хотелось: в недвижном воздухе ложбины было душновато, а запах разнотравья дурманил. Но главная причина была не в том: Мирко только теперь начал чувствовать усталость последних ночей и дней, и все переживания, даже о Риите, как‑то притупились, стали туманны и расплывчаты. Что‑то болело внутри, что‑то ликовало, о чем‑то шептало, что‑то пыталось бороться, воротиться в сознание, но сегодня Мирко знал только одно: шагать, шагать и шагать, лишь бы увидеть речной берег, услышать бегучую воду. Он осмотрелся, отыскивая еще какой‑нибудь путеводный знак, может быть, очередной камень. Но в березняке трава поднялась высокая, и в ней трудно было что‑либо разглядеть. Камня Мирко так и не нашел, зато, бросив более сосредоточенный взгляд на ближайшую березу, понял, что теперь путь будет отмечен по‑новому – затесями. Знак на дереве был старый, заплывший, но вполне различимым. Никакой стежки в буйной траве найти, разумеется, было невозможно, поэтому оставалось идти в направлении, куда указывала затесь. Здесь, в светлом березовом окружении, идти было легко, и душевная усталость как‑то сама собой уходила, отступала перед простой и чистой белизной лесных красавиц. Вот так, от затеей к затеей, Мирко не заметил, как оказался на прогалине, за которой, скрыв низкие берега в зарослях, шумела долгожданная Смолинка.
Теперь надо было понять, куда двигаться дальше: по течению или против. К тому же хотелось посмотреть и на саму реку, какова она собой. Но на этот раз здесь ни камней, ни затесей, ни других примет обнаружить не удалось. Оставалось выйти на речку, продравшись через кусты – авось там по виду течения и поймешь, где же заветный остров. Снова оставив коней на поляне и взяв с собой Пори, мякша пошел разведать берег. Пробравшись через заросли, Мирко увидел наконец реку. Как и предупреждали, была она черного, смоляного цвета и блестела. Поверхность воды была гладкой, потому что таила под собой глубину, и двигалась – это было заметно по листьям и ветвям, которые неслись так, что и бегом не догнать. Река была не маленькой: саженей тридцать в ширину. На противоположном берегу, за ивой, виднелась зеленая лужайка, и все это издалека было так похоже на то место у колдуньего озера. «Вот если бы Риита сейчас была там, как тогда…» И он представил ее там, но воспоминание уже не было острым и кровоточащим, оно словно дымкою лет подернулось, хотя прошло мало времени. Конечно, это можно было объяснить усталостью, и бесконечной маетой, и множеством неожиданных событий, но Мирко думал иначе: «Я, наверно, ее мало люблю. Едва день прошел, а я уже с чужой на сеновале спал. Да что там, еще немного, и остался бы, как есть, в Сааримяки! Но ведь нет же, не остался, пошел зачем‑то, не зная куда. Может, это колдун тут весь воздух своими чарами завесил, как паутиной?»
Но нет, острова здесь видно не было. Мирко, правда, вышел как раз на излучину реки. Слева течение Смолинки просматривалось далеко, и кроме прибрежных растений, свесивших стебли над водой, и камыша он ничего не заметил. Значит, остров находился за излучиной, куда Мирко немедля и направился. На мыске было топко, но вскоре нашлась утоптанная тропинка, которая явно вела в нужном ему направлении. «Нашел», – подумалось Мирко, и будучи уверен, что сейчас увидит остров, он свистнул по‑особому. Раздался топот копыт, и кони, протиснувшись сквозь кустарник, появились рядом. Еще несколько десятков шагов, и вот Мирко опять на берегу. Островок открылся прямо перед ним. Смолинка здесь немного разливалась, образуя у противоположного берега заводь, в которой и выбрал себе место зеленый остров. По берегу его росли серебристые ивы, а дальше кудрявились березы, поднимаясь на невысокий бугор. Островок, судя по виду, был кругл. Наверное, высота того места, где стоял дом колдуна, была достаточна, чтобы не утонуть в весеннем разливе, но вот как выходил из своего добровольного уединения колдун ранней весной, когда быстрые воды Смолинки уже так подтачивали лед, что пройти по нему невозможно, а лодку спустить еще нельзя? Наверное, уединение тогда превращалось в добровольное заточение.
Кстати, и самому Мирко стоило подумать о переправе. Здесь, за мысом, течение было поспокойнее, но все равно переплывать реку было опасно. Да и как переправить на тот берег собаку? «Что ж это я такую простую вещь у Юкки не спросил? – укорял себя мякша. – Покричать, что ли? Может, выйдет, хотя далеко…» Мирко набрал в легкие воздуха и что есть силы, заорал в сторону островка:
– Эй, есть кто у дубовых ягод? А? – Этим словам научил его Юкка. И еще он сказал, что колдун, как водится, не открывал никому своего истинного имени, а каждому новому человеку назывался особенно.
Ответа не было, и Мирко, повременив малость, прокричал еще раз:
– Кто у дубовых ягод, отзовись!
В ответ – лишь ивовый шелест и плеск воды, да солнце прыгало светлыми пятнышками по листве. Мирко уж было собрался кричать в третий раз и, в случае неудачи, приниматься за сооружение плота, как вдруг прибрежный тальник закачался, раздвинулся, и к воде вышел высокий, кряжистый старик. Голова его была бела как снег, а борода доставала едва не до пояса. Несмотря на жару, поверх синей рубахи на нем была овчинная безрукавка, а на ногах – толсто намотанные онучи. На поясе у колдуна, понятно, блестели медью и серебром обереги.
Старик, прикрыв глаза ладонью, чтобы увидеть зовущего, рассмотрел Мирко, а потом ответил неожиданно зычно, хотя ветер дул в противоположную сторону:
– Кто таков будешь?
– От Юкки‑гусляра! – прокричал Мирко в ответ. К сожалению, голос у мякши не был звонок, и старик, приложив ладонь к уху, дал понять, что не расслышал толком.
– От Юкки‑гусляра! – повторил Мирко, стараясь быть услышанным.
На этот раз колдун понял, кивнул, вроде даже улыбнулся, и, гаркнув в ответ:
– Добро! Жди! – снова удалился, за лодкой должно быть.
«Как же он с рекой‑то справится? – усомнился мякша в способности старика совладать с быстрым течением. – Коли его уж кровь не согревает, раз он летом безрукавку носит, то и сила в руках, знать, не велика?» – размышлял парень.
Однако колдун оказался хитрее, чем предполагал Мирко. Скоро старик появился снова, уже сидя в лодке. Он действительно тяжело греб веслами даже по спокойной воде близ острова, так что предполагать, будто он сможет доплыть до Мирко, не будучи отнесен далеко вниз, было глупо. Колдун между тем догреб до той самой лужайки, куда он вышел первый раз, выбрался на берег и стал, повернувшись к мякше спиной, махать руками и звать кого‑то. Вскоре из‑за берез вылетела огромная иссиня‑черная птица. Ворон, покружив над стариком, опустился на борт лодки. Мирко видывал, конечно, больших воронов, но этот оказался настоящим великаном. На расстоянии, конечно, немудрено было и ошибиться, но крыло птицы было с аршин, не меньше. То, что произошло в следующие мгновения, Мирко запомнил на всю жизнь. Мякша знал, что вороны на диво умные птицы и умеют многое, что другим пернатым недоступно, но такого он еще не видывал. А старик, забравшись снова в лодку, вытащил оттуда моток тонкой, но – Мирко знал это – чрезвычайно прочной веревки. Ткань, из которой ее плели, привозили из таких далей, проходила она через множество рук и стоила очень дорого. Должно быть, брали ее где‑то на самом краю мира, куда одному человеку и не дойти – жизни не хватит. В шитой из этой ткани одежде не заводились никакие паразиты. Но чудо‑то было не в ткани, а в том, что колдун, потрепав по крылу птицу и сказав ей какие‑то слова, взял один конец веревки и протянул его ворону. Тот наклонил голову, соображая, потом привычным движением, слегка потеребив, будто на прочность испытывая, веревку клювом, схватил конец, взмахнул крыльями и, сначала тяжело, делая широкие взмахи, поднялся в воздух, а потом все стремительнее, удерживая веревку в клюве, полетел к Мирко. Какие‑то тридцать‑сорок сажен для такой могучей птицы были делом пустяшным, и веревка, другой конец которой оставался у колдуна, быстро разматывалась. Достигнув Мирко, ворон замедлил полет, замахал опять часто крыльями, вытянул для посадки мощные когтистые четырехпалые лапы и опустился на траву. Пори, все это время с недоумением наблюдавший происходящее, опомнился и с лаем кинулся на ворона. Мирко хотел было осторожить пса, но дело решилось и без его участия. Ворон и не собирался суетиться, бестолково, как курица, хлопать крылами и вообще спасаться бегством. Бросив в траву доставленную по велению хозяина веревку, завершив тем самым должное, он проворно повернулся к подлетевшей собаке, распахнул крылья, взъерошил перья на затылке и, разинув клюв, издал грозное предупреждающее: «Кр‑р‑ра‑а». Черное око птицы‑волота оставалось по‑змеиному недвижным, но в нем светился такой разум, какой не у всякого, даже пожившего человека встретишь. Пес, увидев сильного соперника, закружился, заюлил вокруг, пытаясь ухватить того зубами, да без толку. Ворон не только защищался – он, каркая громко, наскакивал на собаку, бил его сильными крыльями и загонял к кустам. В конце концов, совершив молниеносное движение клювом, ворон достал‑таки Пори по лбу. Пес отскочил, как ошпаренный, обиженно поджал хвост и, заскулив, спрятался за спину Мирко, прося у него защиты. Ворон хотел было еще разок, для верности, проучить собаку, но тут неожиданно показал свой нрав Белый. Конь загородил пса и стал рыть землю передним копытом. Справиться с таким соперником ворон уже не мог: получать удар копытом по крылу он совсем не рассчитывал, а потому, каркнув сердито, снялся с места. Сделав круг, птица полетела обратно к колдуну и, преодолев путь над рекой, села на борт рядом со стариком. Тот похвалил ворона, затем привязал веревку к железному кольцу на носу, вынул из уключин весла и сложил их в лодку, а сам вышел на остров.
Мирко же, сообразивший сразу, что надо делать, начал осторожно тянуть свой конец веревки: он боялся, что тонкая веревка все‑таки не выдержит напряжения, лопнет. Но она не подавала никаких признаков слабости, и вот крепкая деревянная лодка с парой весел ткнулась в берег. Ворон сделал свое дело.
Теперь надо как‑то переправить коней. Мирко только вздохнул, представляя, что ему предстоит три раза идти туда и обратно, борясь с могучим потоком.
Он снял с коней лишнюю упряжь, бросил в лодку сумы и короб, разулся и завел в воду Белого. Вода Смолинки была холодной, но не ледяной. Человек и тем более здоровый и выносливый конь могли продержаться в ней долго. Белый понял, что ему предстоит плыть. Он не противился, только подрагивал от возбуждения. Мирко позвал Пори, и тот, еще не пришедший в себя после трепки, полученной от ворона, помявшись немного, запрыгнул в лодку. Все было готово к переправе, но как же не хотелось натирать себе мозоли! Он, конечно, мог бы переплыть реку, держась за шею коня, но не был до конца уверен, что вороной и гнедой последуют за ним так же, как они сделали это на лестнице. К тому же Мирко опасался за сохранность поклажи. Ладони уже зудели, предчувствуя тяжкую работу, но тут произошло второе чудо: колдун явил свою истинную мощь! Вот уж об этом Мирко никому не рассказывал: все равно не поверили бы. Он уже взялся за весла, как вдруг что‑то заставило его обернуться на колдуна. Тот, выпрямившись, крепко стоял у самой кромки воды, держал над потоком на вытянутых руках лист какого‑то растения, должно быть папоротника, и, глядя перед собой, словно видя невидимое, говорил. Мирко налег на весла, лодка тронулась. Белый, которого он привязал к лодке веревкой, поплыл следом, мощно загребая копытами. Сила потока была велика, это чувствовалось сразу. Мирко приходилось держаться почти встречь течения и грести изо всех сил, потому продвигался вперед он совсем медленно. Колдун, которого краем глаза Мирко видел, договорил и опустил руки. Зеленый лист мягко опустился на воду, река подхватила его и… И тут же Мирко ощутил перемену в течении: оно стало замедляться и вскоре сделалось таким, как в чинной и степенной мякищенской Плаве. Как по мановению руки – да так оно и было! – потеряли силу тугие струи, иссякло рвение быстрины подхватить и нести на себе вперед все, что в нее попадет случайно или дерзнет противостоять ей. Река смирилась, покорная чьей‑то большой и сильной воле, словно опытный объездчик крепко взял под уздцы и приструнил молодую горячую лошадку.
Мирко, не веря такому чуду, продолжал грести, и остров стал приближаться с каждым взмахом весел. Река оказалась, правду сказать, несколько шире, чем он прикидывал, стоя на берегу, но это не имело теперь никакого значения. Разом исчезли куда‑то утомление и усталость от бессонницы и долгого пешего хода. Лодка так и скользила вперед, рассекая податливую, сонную смоляную воду, пока берега зеленого острова не встретили ее.
Пори выпрыгнул на берег первый, но, завидев своего врага ворона рядом с колдуном, поостерегся и стал дожидаться, пока хозяин отвяжет Белого и выведет его на берег. Но колдун не дал ему возиться долго. Повелительно раздался сильный, совсем нестариковский голос:
– Кликни коней, парень! Да поскорее! Река долго не простоит!
Мирко мигом сообразил, в чем дело, и, повинуясь привычному свисту, гнедой и вороной с шумом влетели в воду и поплыли к нему, мощно загребая ногами. Кони, видно, переволновались, когда остались одни на берегу, поэтому торопились так, что на остров успели выбраться как раз вместе с Белым.
В тот же миг где‑то вверху по течению, за поворотом, раздался рокот, который не спутаешь ни с чем, – рокот разъяренной воды. Мирко, не дожидаясь указаний колдуна, одним рывком втащил на берег лодку, а вал в сажень высотой, не меньше, уже выкатился на простор, открывшийся ему за излучиной. Расширение реки, конечно, сразу пригасило высоту волны, но не намного. В воде крутились корни и ветви прибрежных растений, обломки плавника, стволы деревьев, павших близ реки, но грознее всего была сама вода, словно рассерженная за то, что кто‑то посмел приостановить ее вековое свободное движение, и теперь готовая показать всем свое истинное могущество.
Очутись теперь Мирко на том месте, где стоял давеча на правом берегу, ему бы не поздоровилось. Нахлынувшая масса черной воды прямо‑таки слизнула зеленую лужайку, выдрала с корнем старое замшелое дерево, подмяла папоротники и кусты ивняка, сбросила, как срубила, нижние ветки крепкой ольхи и оставила за собой разоренный уголок, выглядевший теперь чистым, освобожденным от старого лесного мусора, но таким неуютным! И только трава, хотя ее местами вырвала вода вместе с дерном, блестела в каплях и радовалась нежданной свежести.
Остров рассек надвое и ослабил порыв волн, самый злой удар принял на себя его восточный берег, а прямо у ног Мирко и колдуна вода хоть и клокотала водоворотом, но выскочить на берег и дотянуться до людей сил у нее недостало. Вся гроза свершилась в мгновение, пролетела и укатилась вниз по Смол инке, постепенно слабея, но шум ее долго был слышен где‑то, должно быть, за несколько верст. Сумятица на реке еще долго не могла уняться, ряды островерхих мелких волн ходили от правого берега к острову и обратно, и если бы Мирко не убрал вовремя на берег лодку, с ней бы пришлось проститься навсегда. Все были заворожены безумной, безудержной силой происходящего, даже колдун, даже собака, а гнедой и вовсе заржал и стал нервно рыть копытом землю, видно, понимая, что еще немного, и он бы оказался там, в стремнине. И только ворон взирал на все со спокойствием мудреца, независимый от капризов реки в своей небесной стихии, сидя на ветке тополя.
– Что, парень, из мякшей будешь? – услышал Мирко над собой голос колдуна.
– Из мякшей…– Мирко замялся, не зная, как звать колдуна – …уважаемый, – нашелся он.
– Ладно, – молвил старик. – Лодку, как вода уймется, не откажи в любезности, перегони в затончик на левом берегу этого острова. У меня‑то сила уж не та, что прежде. Там и говорить станем.
Он степенно поворотился и, не ожидая ответа, двинулся вверх по пологому склону, держась прямо, не опираясь ни на какой посох, несмотря на то, что годы гнули его к земле и выдерживать их тяжесть было трудно. Ворон, видя, что его повелитель удаляется, тоже снялся с ветви и устремился за ним, скоро скрывшись среди деревьев. Да и сам старик уже пропал за огромным валуном. Мирко неудобно было окликать его, чтобы спросить, куда можно поставить коней. «Ладно, отсюда никуда не денутся. Чтобы их опять в реку загнать, надо очень постараться. Потом соберу, пускай пасутся – трава‑то вон какая!» – решил он.
Трава на острове и действительно была богатая: высокая, свежая, сочная – как раз такую любили кони полянинов и мякшей. Только вороной, похожий на степных коней, не отвергая и сочные зеленые стебли, к которым, видно, успел попривыкнуть, предпочитал щипать редкую невысокую бурую и желтоватую сухую травку, напоминавшую, должно быть, привычные родные степи.
Отпустив коней, Мирко забрался снова в лодку, позвал Пори и пошел на веслах, огибая остров с заката. Остров был не столь уж мал, как показалось на первый взгляд. Почти круглый, он насчитывал сажен сорок в поперечнике – для одного не слишком жадного человека вполне хватит. Высота же острова и вовсе была замечательной: низкий северный берег резкими, скалистыми уступами уходил вверх, и вот у западного берега над Мирко уже нависла четырехсаженная стена, за трещины которой цеплялись чахлые елочки. Верх же был покрыт сосной и лиственным лесом вперемежку. При повороте к югу берег опять понизился и стал песчаным. А вскоре показался и затон – каменная гряда отделяла его от уже спокойной поверхности речной заводи. С востока затон был защищен скалистым сосновым мыском, так что миновавшая буря не тронула его чистых вод. Бережок лежал ровный, словно вымытый, в крупном песке, который постепенно сменялся травой. У воды стояла банька, были наведены тесовые мостки, а холм в глубине острова, на котором, видать, и стоял дом колдуна, опять был скрыт за высокими толстыми деревьями.
Мирко вышел в затон и подогнал лодку к мосткам. В траве стрекотали кузнецы. Трясогузка выскочила из куста жимолости и принялась забавно приплясывать на песке, что‑то выискивая в нем тонким клювом. Большая голубая стрекоза повисла над недвижной водой близ камышей. Такой покой и умиротворение были сейчас разлиты в воздухе, что казалась наваждением и стремительная Смолинка, и могучая воля колдуна, остановившая ее бег, и яростная волна как расплата за принуждение, свершенное человеком над первобытной силой.
Мирко разгрузил лодку, а потом вытянул ее на песок. Под навес у баньки он перетащил свои пожитки, туда же поставил сушиться и весла. Позвав Пори, чтобы не дать ему убежать вперед и натворить в обители колдуна каких‑нибудь проказ, мякша направился вглубь островка. Преодолев первый крутой подъем, тропинка повела Мирко почти ровно, только слегка поднимаясь. Дом колдуна открылся неожиданно: кусты боярышника расступились, и показалась полянка сажен десять шириной. Как и положено, дверью на юг, стояла небольшая рубленая изба, поднятая на каменное основание. Рядом был дощатый сарай, служивший сеновалом и овином, и тут же красовался колодезный сруб.
«Ну дела! – подумал мякша. – Как же это исхитрились тут колодец отрыть? Скалу прорубали, что ли?» Самого колдуна нигде не было видно, как, впрочем, и его ворона, но не это сейчас захватило внимание Мирко. Прямо посреди полянки, заставив дом отодвинуться к северному ее краю и упереться задней стеной в обрамляющие деревья, рос мощный, очень старый, но ветвистый и крепкий дуб. Листва его, несмотря на середину зарева‑месяца, хотя и зеленая, уже имела какой‑то чеканно‑медный, очень благородный оттенок. Это даже был не оттенок, а скорее отсвет, который бросало дерево‑исполин на все вокруг. Нижние сучья дуба и ствол обвил кустарник с жесткими, ветвившимися во все стороны (отчего и возникал шар), кожистыми, продолговатыми листьями и белыми крупными ягодами. «Так вот почему надо было кричать: „Есть ли кто у дубовых ягод"?» – догадался Мирко. Дубовыми ягодами, или омелой, звали этот странный кустарник, что приживался на теле могучих деревьев. Мирко еще раз оглядел поляну, которая, по сути, была двором колдуна – ограду городить было не от кого. Однако на дворе полагалось быть еще чему‑нибудь, что давало бы колдуну пропитание. Не мог же он, обитая в такой глуши, жить только тем, что приносили люди? Ну, летом еще это было возможно, а зимой? Пользуясь тем, что кудесника пока не было видно, Мирко осмелился осмотреть его нехитрое хозяйство. Сначала он решил обойти дуб. Сделав несколько шагов, Мирко услышал испуганное блеяние. Значит, у колдуна была коза, и теперь она испугалась большого серого Пори, приняв его, наверно, за волка.
– Пори! – позвал он. – Сюда!
Прошло мгновение, и пес выбежал навстречу ему и радостно запрыгал вокруг: «Нашел! Нашел!» Мирко погладил собаку, чтобы не обижать ее равнодушием. Пори был молодой и очень старательный пес, на диво послушный, но вот разумения и выучки ему недоставало. «Что ж, научится, – думал мякша. – Пока к Вольным Полям прибудем, глядишь, не хуже Кууси будет! А то, ишь, обрадовал: козу отыскал, охотник!» К колышку на длинной веревке действительно была привязана ухоженная, длинношерстная белоснежная коза, которая теперь забралась в кусты, надеясь схорониться там от страшного и зубастого серого зверя. Завидев человека, которому серый явно повиновался, коза поуспокоилась и даже высунула лукавую любопытную мордочку из кустов. Веревка при столь поспешном отступлении, конечно, запуталась, и Мирко пришлось помочь козе выбраться из густого куста калины. Коза, видимо, не знала, что такое плохое обращение, поэтому легко далась в руки Мирко. Не знала она, правда, и что такое собака, и только древнее чутье подсказывало ей, что от Пори, пускай он даже сейчас и не стремился перегрызть ей горло или сломать позвонки, следует держаться на расстоянии.
Завершив спасение козы, Мирко продолжил осмотр. Огород у колдуна, оказывается, тоже был. У западной стены дома обнаружились аккуратно высаженные лук, чеснок, морковь, капуста и даже репа. По мякшинским понятиям высевать репу могли только женщины, да и хиитола вроде бы придерживались того же правила. Неужто колдун осмеливался выполнять искони женскую обязанность? Или здесь ему кто‑нибудь помогал? В овине Мирко нашел богатый запас хорошего сена, а на дощатом полу валялись засохшие конские яблоки, между тем нигде не было никаких признаков того, чтобы у колдуна был конь, – ни следов, ни помещений, где бы можно было содержать лошадь, ни предметов сбруи или упряжи. Да и к чему колдуну конь? Значит, кто‑то конный наведывался иной раз сюда. И последний раз это случилось не так и давно – помет был сухой, то есть последние дожди уже успели пролиться, – минула едва седмица. К сеновалу примыкал небольшой курятник, откуда доносилось уютное негромкое квохтанье.
Что ж, значит, время колдун проводил не только в молениях да беседах с богами, и не делал только что одного: пашни у него не было, хлеб ему привозили, но уж сушил в овине, молол и пек он сам. Правда, много ли надо одному? Наверняка ходил он и за грибами и ягодами, и рыболовством занимался. «Когда же ему колдовством‑то заниматься?» – изумился Мирко. Он знал, сколько сил и времени забирало хозяйство, пусть и не очень большое. И понял, что вот сейчас увидел воплощение одной своей мечты – а было их немало: жить бирюком на острове, среди леса, самому добывать себе и еду, и все другое, не мешать никому своим существованием и слушать себя и мир… И вот перед ним оказался другой человек, который жил именно так, а заодно пример того, чего он достиг: наученный лучше любой собаки ворон, остановленная словом и мановением река. «Смог бы я сделать то же?» – спрашивал себя Мирко. Ответ не приходил, он не мог сейчас решить это для себя. Он вообще не знал, на что именно следует решиться. Ему просто необходим был разговор, подобный тому, что произошел год назад с дядей Неупокоем, и теперь оставалось дождаться колдуна – куда он подевался? Делать было нечего, и Мирко подумал: а что если заглянуть потихоньку в дом. Наверно, там полно всяких колдовских диковин. Нет, Мирко не стал бы трогать их, даже близко бы не подошел, но так хотелось посмотреть самому, а то ведь хозяин и не покажет, не расскажет, а то и вовсе спрячет. А коли вдруг он сам явится, всегда можно сказать, что Мирко, не найдя никого на дворе, заглянул в дом.
Оставив Пори сидеть снаружи (если что, пес забрешет), мякша преодолел две ступеньки и тронул дверь, открывавшуюся внутрь. Дверь отворилась без скрипа, и Мирко оказался в сенях. Солнечный свет проник из дверного проема, выхватив косы, серпы, топоры, другой инструмент, развешанный по стенам. На полках стояли всякие горшки, на полу деревянные ведра и кадка, пустые и с водой, бадья с квасом – ничего особенного, все как в обычной избе. Мирко отворил вторую дверь, в жилое помещение. Изба, где окошки были раздвинуты по случаю жары, тоже была вполне обыкновенной: стол в красном углу, лавки, застеленные сукном, изваяния главных богов хиитола: Старика, Лесного Хозяина и Укко. Возле печи стоял большой резной ларь, везде было чисто подметено. Черный кот спал прямо на полу, перед жерновом. Он только лениво приподнял голову и поглядел на Мирко сонными глазами – видно, привык к гостям. Северная стена была глухая, как и положено. Люк в полу, в который было вдето железное кольцо, вел в подпол. Мирко, которому так хотелось увидеть что‑нибудь необычное, заглянул и туда, но кроме кувшинов с молоком и толстой бородавчатой жабы ничего не обнаружил. Разочарованный, он покинул дом и присел на ступеньку. «В самом деле, – пришла к нему мысль, – разве станет колдун все свои тайны на вид выставлять? И чего только я в подпол полез? Колдуна там искать, вдруг спрятался? Тогда уж надо было и на чердак заглянуть!» Мирко в очередной раз посетовал на свою бестолковость. Чего торопить то, что и так скоро произойдет. Не станет же колдун бегать теперь от него, когда даже Смолинку остановил, чтобы помочь незнакомому парню. Мирко, согнув ноги в коленях и подперев голову правой ладонью, уставился на дуб. Священное дерево крепко встало на острове, внедрившись корнями, наверное, в самый стародавний гранит. Вот такой же, должно быть, вырастил на самом первом острове хиитола, который тоже стоял посреди реки в бескрайней пустынной и каменистой земле, медный богатырь, и песней был он взращен и вырос прямо на голом граните.
– Милости прошу, дорогой гость! – прозвучал над головой Мирко голос колдуна.
Мякша моментально повернул голову, а Пори отпрыгнул в сторону, извернувшись мордой к двери, и для пробы разок тявкнул. Колдун стоял тут же, в сенях, приоткрыв дверь.
«Да как же он так исхитрился? – опешил Мирко. – Нешто сквозь стены проникать способен?» Но задавать этот вопрос напрямик не подобало. Мирко встал, отступил на шаг назад, оправил рубаху и поклонился низко.
– Здравствуй, добрый хозяин! Прости, не знаю, как звать‑величать. А меня Мирко Вилковичем называют. Юкка Виипунен, сын Анти, из Сааримяки, меня надоумил к тебе заглянуть. Не обессудь уж, что столь много хлопот тебе причинил на переправе.
Колдун слушал его внимательно. По всему видно, ему понравилась вежливая речь.
– Ну и горазд ты говорить, – усмехнулся он, когда Мирко закончил. – Пожалуй в дом. Кони твои по острову гуляют, пасутся. Такой травы более нигде не найдешь. А собака пусть заходит. У меня кот в доме, да он не из пугливых. А то там ворон мой сейчас явится, а они, по‑моему, не шибко поладили
Мирко ничего не оставалось, как принять приглашение. Грозный волшебник, даже не выслушавший мякшу совсем недавно на северном берегу, предстал теперь обычным человеком, не хитрее деда Рейо. Мирко хотел найти мудреца, учителя, наставника, могущего ответить на любой вопрос, но дед Рейо в таковые не годился.
– Сейчас ужинать станем, – сказал колдун, усадив Мирко на лавку. – После, если хочешь, можно баню истопить. Знаю, что наоборот делать полагается, да ты ведь не евши целый день. По глазам вижу, – добавил колдун. – Они у тебя голодные. А разговоры вести завтра станем. Ты не больно серчай, – продолжал колдун, – что я тебя нелюбезно так на берегу приветствовал. Когда реку задержал, там не до бесед сударных.
– А любую реку остановить можно? – не удержался Мирко.
Колдун не рассердился, как будто этот вопрос задавали ему чуть не всякий день, он даже не остановился в своих хлопотах к вечере.
– Остановить, говоришь? Реку, да и всякую воду, остановить нельзя, ее только замедлить возможно. Может, кто тебе врать будет, что волшебством реки вспять обращают, тому не верь. А про любую, не любую – того не знаю. Меня только Смолинка послушается, и то если очень уж попрошу. Ну а если кто у Хойры бег попридержать в силах, тот и Старику приказывать сможет.
– Водяной Смолинский твой знакомец? – ляпнул осмелевший Мирко.
Колдун ухмыльнулся:
– Водяной? Ну, пожалуй, что и так, хотя и неправильно.
– А как правильно? – заинтересовался Мирко, чувствуя, что колдун расположен к разговорам.
– Как правильно, тому всю жизнь учиться надо. Я вон какой старый, а до сих пор не ведаю, что правильно, что нет. Сейчас вечерять сядем, выспимся ночью, в бане моей попаришься, вот тогда и побеседуем, – отвечал колдун.
– А что же ты тогда других учить берешься? – не понял Мирко. Многие старики говорили наподобие того, что сейчас изрек колдун, но никому из них Мирко не мог задать этого вопроса – знал, не ответят. А колдун мог.
– Вот ты как повернул, – сказал себе колдун. – А с чего ты взял, что я учу, как правильно? Я, если попросту сказать, умею не много. Вот это умение другим передаю. А там уж кто как переймет.
– Точно как у горшечника или кузнеца получается, – разочарованно молвил мякша. – А что если кто на худое дело твое умение обратит?
– Вот головоломщик нашелся! – опять засмеялся колдун, даже обереги на поясе у него зазвенели. – Ешь грибы да все остальное тоже. Думаешь, я о том никогда не рассуждал? Знаю, не думаешь. Ответа хочешь. Вот завтра сядем, я рассказывать стану, а ты слушай. А после уж решим. За то, что к сроку опоздаешь, не тревожься. До Вольных Полей тут дорога быстрая, поспеешь. – Колдун посмотрел на Мирко пристально, но легко. В глазах старика плясали искорки. – Я ж знаю, чего ты от меня ждешь. Ждешь, чтобы я подсказал, как жить правильно. И знаешь, что зря ждешь. Правильно знаешь. Есть на свете вещи, которые нельзя делать. Вот принуждать нельзя – ни силой, ни обманом. Я тебе скажу: вот так надо и вот этак. Ты сделаешь, а выйдет неудача. Что ж выходит: ты ошибся или, может, я обманул? И станешь и меня, и себя корить. И все зря: что содеяно – не воротишь. Часто ведь как получается: хотел вроде одного, а вышло иначе. Иной раз это «иначе» – лучше, чем думалось, иной раз – наоборот. А то и вовсе не знаешь, чего хочешь, а все само оборачивается. Почем я знаю, что ты истинно желаешь? Слов в мире не так уж и много, чтобы все ими по‑своему назвать. Вот и получится: и ты делал все верно, да только я не смог тебе как есть все точно означить и обманул‑таки тебя; и я тебе все так говорил, с другой стороны, да ты не о том меня спрашивал. А потому я не учу, а рассказываю только, да не о том, кто что хочет и думает, а то, что сам у других услышал. А другие – это вот река, остров, камни, дуб, ветер, даже коза, что твоей собаки испугалась. Ну и от тех, кого все люди богами, да водяными, да лешими‑хийси зовут. В том колдовское умение наше и состоит, чтобы слушать уметь, а потом и разговаривать. А вы все это чарами, кудесами зовете. Вот и ты меня послушаешь – да не меня даже, а то, что я сам слушал, а после тебе легче будет и себя понять, и решить, какой выбор сделать. Ну, замаял ты меня, – устало произнес колдун, вспомнив наконец о своих лепешках и меде. – Так и голодным останешься. Понял что‑нибудь? А то, боюсь, я и сам запутался.
Мирко слушал завороженно, не забывая, правда, о том, что на столе.
– Понял, – искренне ответил Мирко. – Не зная броду, в воду не лезь. Ну, и много чего еще. То есть можно даже и полезть, только… А скажи еще, добрый хозяин, правду ли Юкка Антич сказал, что каждому ты особо называешься? ,
– Правду, не солгал Юкка, – подтвердил колдун. – Это затем, что всяк меня по‑своему видит, и я каждого по‑своему. Вот это видение наше я и называю. А что я на самом деле суть есть, того, если и скажу, ты, во‑первых, не поймешь, а во‑вторых, всякое слово реченное силу свою имеет, как заклинание. Вот я и опасаюсь, что мое заклинание во вред пойти может. Слишком многие меня увидят, слишком много я увижу, а сразу много не принять, не вместить. Ну, да я опять разболтался непонятно.
– Больше не буду тебя пытать, прости, – извинился Мирко. – Скажи только, как мне тебя звать?
Колдун подумал немного и ответил:
– Реклознатцем зови.
Разговор вели о житье‑бытье здесь, в Чети, и на северных холмах в Мякищах. Внимательно слушал Реклознатец о делах в Сааримяки… Мирко, который нет‑нет и упоминал о своем путешествии, как дошел до рассказа про то, как пели они и Юкка Виипунен на Черном ручье близ священного камня, увидел вдруг, что глаза колдуна засветились совсем по‑мальчишески.
– Я ведь тоже в том самом месте в первый раз на кантеле всерьез играл, – заметил он. – Мне тогда десять годов было, а колдун в Сааримяки мужчина нестрогий был, с детворой любил время проводить и всякие занятные истории рассказывал – я их и доселе все помню. А еще на кантеле он нам играл песенки веселые, и всем, кто не боялся, давал его в руках подержать и показывал, как самое простое наигрывать, чтобы струны просто так бездельно не щипать. Для важных дел у него другое кантеле имелось, ныне у меня оно. У кого получалось, у кого нет, а у меня лучше всех выходило. Он это приметил, начал исподволь потруднее задачи давать – и мне занятно стало. А как на кантеле я научился играть ловко, он меня и к слову песенному приобщил – вот тогда‑то я и начал понимать, что значит слово для человека. Прежде думалось: так, придумали люди звуки оплести, чтобы вещи называть и меж собой говорить понятно, договорились, как и что зваться будет, и живут так испокон века. Многие всю жизнь так и думают, и ничего, до глубокой старости доживают. А я и в отрочестве иначе мыслил, за что колдуну и благодарен. Потом стал узнавать, как то или иное слово появилось и что по‑настоящему значит, в чем был его первый смысл и почему оно так звучит. И вот только после того, как я в этом понимать стал, тогда разумение пришло, что слово на белом свете значит. Ну а как это немного уразумел, сразу стало получаться то, что все колдовством зовут.
Тут колдун понял, что опять повел речь не туда, и возвратился постепенно к тому, с чего начал, так и не упомянув, зачем он играл на кантеле именно на ручье. – А Юкка Виипунен ко мне сам пришел с отцовским кантеле. Отец, говорит, сгинул, как в последний раз на север за белой костью ходил, а кантеле осталось. Научи, мол. А самому еще и восемнадцати не было, и кантеле только у отца в руках и слушал – сам не брал никогда. Каждые две седмицы он ко мне сюда приходил, а иногда и оставался. И вот – сумел. Не только научился, но и огонь, что в слове зиждется, в себя заронил.
Мирко хотелось спросить старика сразу про тысячу вещей: наконец‑то перед ним был человек, который мог ответить, казалось, на все вопросы, хотя еще совсем недавно, перед ужином, колдун предупредил его, что это совсем не так. Мякша желал узнать, сколько жил Реклознатец в Сааримяки, почему стал колдуном, как поселился здесь и куда еще ходил за знаниями о природе и слове. Про что пел он тогда, десятилетний, на Черном ручье, что за проклятая тайна лежала на кудеснике, что любил париться в баньке на заветном озере, про диковинного большого кота, что мчался впереди дикой охоты, а теперь бродил незнамо где по четским лесам, про охоту, про гусли с серебряными струнами, про бусину, про золотой знак, про Хилку, про дядину веру… Но задал совсем неважный и вроде ненужный вопрос, который как‑то сам собой слетел с языка:
– Скажи, дядя Реклознатец, а про светила небесные, про звезды прежний колдун вам рассказывал что‑нибудь?
– А то как же! – обрадовался старик. – И много как рассказывал! И про то, как по небосводу ходят, и как не заблудиться, глядя на них в ночи, про приметы всяческие.
– А истории про то, как те звезды появились и что значат собой?
– И это, – не обманул ожиданий мякши колдун. – Да еще все от разных народов и из разных мест предания. У всех ведь по‑своему про одно и то же говорится.
– Вот это да! – И Мирко тут же поведал колдуну о том, как любил считать звезды.
– Так что, – сказал старик и мечтательно посмотрел в раздвинутое окошко, – спать ты все одно сегодня опять не будешь. Выйдем наружу, ночь теплую боги послали, посидим на сеновале, звезды сочтем.
Мирко не нужно было звать два раза, да и ночевать он собирался, как всегда, на сеновале. Оставив предусмотрительно поесть коту и спрятав остатки трапезы, они вышли на двор. Все уже спало, хотя ночь еще не облачилась в свой черный летящий плащ. Густая синева разливалась от восточного небосклона, а на западе еще тлела узкая розоватая полоска заката. Звезды на одной половине неба были уже яркие и крупные, как белоснежные перлы, а на другой – бледнели и тонули в последнем свете дня. Но зеленый остров не дожидался, пока ночь прикажет ему заснуть: недвижны были чеканные листы дуба, спал в своем растрепанном колючем гнезде верный спутник колдуна – старый ворон, давно угомонились на насестах куры. Усталые после непрестанных разговоров друг с другом и с ветром, спали кудрявые березы, клены и осины, впали в угрюмое забытье ели, смотрели свои легкие зеленые сны сосны. Склонился над водами папоротник, расслабленно опустив свой тонкий узорный лист – хорошо, что корни держали крепко, не давая ему свалиться в воду. Да и сама вода, пусть и бежала по‑прежнему в гранитном, вековечными трудами проточенном желобе, теперь стала как жидкая слюда: вроде бы и двигалась, и стояла спокойно, отражая на одном и том же месте недвижные звезды. Кони сами нашли себе ночлег, да и немудрено это было сделать на крохотном островке. Они вдоволь наелись сладкой колдовской травы, попробовали свежего сена, повалялись в росе, испили из чистой Смолинки, а теперь улеглись тут же, подле сеновала. В назначенный час, после полуночи, они поднимутся, и являющаяся из тени и кромешной тьмы нечисть испугается громовых зверей и убежит, ибо в невидимом мире, где обитают призраки, им является истинно грозный, огненный облик этих верных животных. И коза уже спала в пристройке к овину: Мирко и Реклознатец прямо на руках отнесли ее туда, найдя задремавшей возле своего столбика. Лишь беспокойный Пори не думал смыкать глаз. Он лег у ног хозяина, когда
Мирко и колдун уселись на завалинке. Изредка пес открывал один глаз или поднимал острую морду, озираясь по сторонам и шумно двигая носом: все ли спокойно? Довольный воцарившимся порядком, он вновь клал голову на лапы и смотрел куда‑то вдаль, видя нечто, одному ему известное. Спал ли этой загадочной ночью хозяйский кот или гулял где‑нибудь, разыскивая мышиные или птичьи гнезда, доподлинно не известно. Ни одна звезда не пожелала ответить на этот вопрос, видно, кот тоже говорил со светилами и, более того, состоял с ними в тайном сговоре.
Долго ли просидели рядом молодой мякша и старый колдун‑хиитола, беседуя о звездах, никто не считал, слишком уж увлекательным было это занятие. Колдун знал о небе безмерно, даже бездонно – как и само небо – много, но не все. Он слушал Мирко, когда тот осмеливался брать слово, с доброй, даже блаженной улыбкой, кивая в такт повествованию, как бы подтверждая: знаю, знаю, правду молвишь, и я такое слышал. Однако пару раз и у Мирко нашлось чем удивить старика. Когда же он повел речь о том, что ведают о звездах оленные люди, колдун и вовсе попросил сказывать не очень скоро и подробнее. Вот уже стал подбираться Мирко к цветку‑звезде, что заключен внутрь небесной горы‑стамухи, уже готов был заплясать огнисто и многоцветно Найнас‑сполох, но, словно почуяв, что сейчас приспеет и очередь северной черной тени, Реклознатец положил руку на его плечо и сказал:
– Ладно, молодец, утомил я тебя, дабы прихоти своей старческой угодить. А ты ведь давно не спал толком. Хочешь – на сеновал полезай, а то в избу иди. Я тебя еще завтра дослушаю, а ныне не к спеху. Ночь все ж. Об остальном завтра. Крепкого сна тебе, Мирко Вилкович.
Зарываясь в сено, уже полусонный, мякша спросил:
– Дядя Реклознатец, а змей ты в сене не держишь, часом? А то у Виипуненов ужаки по сеновалу так и шныряют.
Колдун усмехнулся:
– Нет, мне не надо. Мне кота хватает, чтобы мышей ловить. Однако мой остров ни для какой твари не запретен. Спи, не бойся.
И Мирко, зарывшись в сено, погрузился в сновидения. Ему снились кудлатые облака, подсвеченные утренним солнцем, радуги, встающие над великими реками, скачущий по замшелым плоским камням ручей, весь в зарослях папоротника, заливные луга в незабудках и холмы в седой от инея траве, а еще никогда не виданные горы – огромные, из цельного камня, будто непомерно разросшийся валун, а на вершинах их белый‑белый снег. Потом снег оказался уже вокруг Мирко, он летел и летел, холодный и мягкий. Мирко стоял где‑то в незнакомой местности на росстани, среди мелколесья, а снег падал и падал, забивая все ложбины и промоины, и только замерзшая плотная лента дороги вилась к небосклону.
На сухой осине, выросшей как раз на росстани, восседал черный ворон и смотрел на него внимательным всезнающим оком. Было не холодно, но как‑то зябко. Нет, не от воронова взгляда – от снега, к тому же еще и ветер стал подниматься. Правда, откуда‑то снизу исходило тепло: оказалось, это Пори притулился рядышком, прижавшись к левой ноге хозяина…
Мирко очнулся. Серый утренний свет едва сочился сквозь отдушину. Он пошарил рукой и наткнулся на что‑то шерстяное и теплое: пес действительно был тут и как раз к левой ноге привалился жарким боком. Было и вправду прохладнее обычного. Мирко заворочался, невежливо пихнул Пори, на что тот не обиделся, и высунул голову наружу. Погода переменилась. Задул резкий холодный ветер‑глубник, прилетавший от северных хребтов Промозглого Камня. Злой и колючий, он пробирался в любую малую щелку, выдувая тепло. Небо затянуло серой пеленой – не поймешь, где солнце, встало ли. Дождя, правда, не предвещалось: глубник был сухим ветром. Окинув взглядом спавший еще двор‑поляну,
Мирко рассудил, что раз сегодня он останется у колдуна, то подниматься слишком рано не стоит – все равно все еще спят. Надо было бы, конечно, посмотреть, что делают кони, да сходить в избу, прихватить что‑нибудь потеплее укрыться, но было так лень, так не хотелось вылезать с сеновала, что Мирко просто заткнул почти наглухо эту единственную отдушину, зарылся поглубже, прижал к себе такого же сонного и разомлевшего Пори и снова провалился в сон.
Когда он проснулся окончательно, собаки рядом уже не было – ее лай слышался где‑то сзади, среди деревьев. Мякша выбрался наружу: рассвело, но все было какое‑то серое, бледное, словно пылью присыпанное. Из обложившей небосвод смури сочился скуповатый полусвет, будто не середина зарева‑месяца сейчас была, а конец рюена. Кони – все трое – расхаживали тут же, по двору. Несмотря на то что похолодало, они, кажется, были вполне довольны жизнью. Заприметив, что хозяин изволил пробудиться, Белый издал фыркающий звук, означающий радость, подбежал, цокая копытами, и положил морду на груду сена. Мирко, левою рукою протирая глаза и приглаживая растрепавшиеся волосы, правой погладил друга. Белый, казалось, замурлычет сейчас, ровно кот, так ему было хорошо. «Жаль, – подумал мякша, – придется‑таки их отсюда уводить. То‑то славно им тут. Зимой вот только туго стало бы, – успокоил он себя. – На козу у колдуна сена достанет, а вот трех коней прокормить – это весь остров, хоть до травинки выкоси, – не напасешься».
Однако пора было и честь знать. Поеживаясь от неласкового ветра, против жестких порывов которого возмущенно рокотала вся зеленая рать острова, Мирко дошел до колодца и принялся быстро крутить ворот, разогревая затекшее и оттого уже начавшее стынуть тело. Колодец оказался глубок. Парень со счета сбился, сколько раз успел он крутануть ворот, пока наконец показалось наружу деревянное ведерко. Зато уж вода в нем была, что мед. Пахла она, на удивление, не вечными ледяными подземельями, где кроме камней и темноты ничего не было, но луговыми и лесными травами, хмелем и мятой. Напившись и умывшись, Мирко сразу почувствовал себя бодро и легко, и словно тучи, разнесенные за ретивым ветром, убрались куда‑то вчерашние безразличие, усталость и томление. И снова живо предстало взору лицо Рииты, и кто бы посмел сейчас сказать ему, что чего‑то он не сможет сделать, чтобы заново обрести любимую? Да он на край света дойдет и у самых что ни есть древних гор и берегов выведает все их сокровенные тайны, а свое отыщет. И все горы растают, как апрельский снег, бессильные против любви. Вот только осталось колдуна расспросить, куда идти и что делать.
Мирко заглянул в черное жерло колодца. Он и правда был страшно глубок – блеска воды на дне, как ни старайся, не разглядеть. Зато прекрасно видно было, даже этим серым утром, что за тонким, сажени в полторы, слоем земли начинался и уходил в черноту сплошной камень. И как бы давно ни был устроен сей колодец, а следы ручной работы, тяжелой, изнурительной работы киркой, эти стены хранили. Должно быть, где‑то глубоко колодец соединялся с руслом Смолинки – иначе откуда бы эта свежесть воды? Но кто же отважился совершить – и совершил! – такую великую работу? Да и зачем? Уж, знамо, было это задолго до того, как поселился здесь Реклознатец.
Вдоволь наглядевшись в непроглядный мрак шахты, Мирко решил, что надо бы теперь поглядеть и на хозяина острова, поздороваться, доброго утра пожелать. Из‑за деревьев выкатился Пори, свесив чуть не до земли язык. Спрашивать, чем занимался пес, было незачем: ясно, белок гонял – самое любезное собачьему сердцу занятие. Однако, как и вчера вечером, Мирко нигде не обнаружил старика. Куры обсуждали что‑то важное в уютной теплой темноте. Коза, оставленная по причине неприветливой погоды в сарае, меланхолично дергала клок за клоком из кучи сваленной перед ней свежей травы и вдумчиво пережевывала взятое. Черный котище, не смущаясь отсутствием солнечных лучей, устроился, подобрав лапы, на ступеньке у двери, распушился – шерстинка к шерстинке – и даже ухом не повел, когда Пори приблизился обнюхать его, только поглядел презрительно желтым глазом. Мирко вошел в избу. На столе стоял кувшин с молоком, рядом лежала на вышитой тряпице краюха хлеба. Все было прибрано, стол чист, утварь сложена бережно, а самого хозяина след простыл.
«Должно быть, баню готовить пошел, – припомнил Мирко давешнее обещание. – А молоко и хлеб, знать, для меня оставил». Он не чувствовал сильного голода, но молоко было еще теплое и такое жирное, а хлеб выглядел столь аппетитно, да и обижать заботливого старика не хотелось, так что, устроившись на лавке, Мирко тут же принялся завтракать. В это время в подполе что‑то зашуршало, послышался скрип ступенек, крышка откинулась, и Реклознатец высунулся оттуда, щурясь на свет. Парень едва не поперхнулся от неожиданности, однако же мигом опамятовался, вскочил и приветствовал хозяина как подобает.
– Погоди, выбраться дай, тогда и здоровайся, – закряхтел старик, поднимаясь по всходу и тяжело опуская крышку на место. – Вот, теперь дело иное, – продолжил он, отряхнув и заправив рубаху: сегодня он был облачен в зеленую, вышитую медведями да оленями и все тем же солнечным колесом. – Ну как, славное молоко?
– Лучше некуда, – похвалил Мирко. – Скажи, дядя Реклознатец, а откуда же ты в подпол проник? Я ведь туда заглядывал, да и вечор – то же случилось: искал, искал тебя по двору да в избе, вышел вон, глядь – а ты уж из двери смотришь!
– Нашел невидаль, – отвечал колдун, оглаживая бороду. – От берега северного, и от южного тоже, сюда наверх ход в камне пробит. Колдун, что прежде меня тут бытовал, когда дом ставил, велел как раз так устроить. Вот я и пользуюсь иной раз, чтобы по крутой тропе не карабкаться, по зиме особенно, когда скользко: ход‑то полого поднимается.
– Кто ж его выдолбил? – заинтересовался Мирко. – Давно, видать, было?
– Того и я тебе не скажу – не ведаю, – вздохнул колдун. Сейчас он и вовсе уж не походил на себя вчерашнего: дед на завалинке, да и только. Но Мирко уже понял, что старик способен мигом преобразиться, и всякий раз ждал этого, чтобы не упустить возможность выспросить важное, а главное, хоть немного приблизиться к тому знанию, что хранил этот удивительный чудотворец, перенять хоть частичку того, о чем говорил он вчера. – Ну да про это мы еще посудачим, – продолжил Реклознатец. – Я потому «не ведаю» сказал, что доподлинно не ведаю, а предания о том есть, как не быть? Вот что, – молвил он, поднимаясь с лавки. – Молоком да краюхой сыт не будешь, но червячка заморить можно. Так ли, Мирко Вилкович?
– Истинно, – блаженно отвечал Мирко; он еще чувствовал вкус парного козьего молока.
– А посему я сейчас завтрак соберу, а тебя помочь попрошу: дров бы наколоть надобно. У меня силы уж не те; добрые люди помогают, тот же Юкка Виипунен. А то чуть холодно стало, а мое тело старое уж дрожит. Знание, оно ведь как солнце зимнее: восходит поздно, светит – глазкам больно, а не греет.
– Конечно, дядя Реклознатец, – вскочил Мирко, всегда готовый помочь хорошему человеку, да и без дела он сидеть не любил. – Только уж и про собачку мою не забудь – подарок все же от деда Рейо Суолайнена. Бросать голодным нельзя.
– И псу хватит, – успокоил его старик. – А как позавтракаем, сначала я тебе расскажу, что нужным сочту, после же ты говорить станешь. Вот тогда и рассудим, как тебе дальше быть.
И они занялись каждый своим. Скоро в печи заплясал веселый огонь. Среди дров, запасенных у колдуна, встретились яблоневые, и теперь избу наполнял их сладкий запах. На столе уже стояла простая, но вкусная еда, и все располагало к беседе.
– Прежде всего, – начал колдун, – расскажу тебе, в какое место ты попал. Юкка тебе, верно, толком сообщить ничего не успел, намекнул лишь. Еще расскажу, кто я сам таков буду, а то, знаю, про меня много смешного треплют по весям окрестным. Ты, коли что непонятно станет или займет сильно, так спрашивай, не бойся перебить – я ж не колдую ныне, а речь веду. Ну, начнем, только про завтрак не забудем, не то, как вечор за ужином, наполовину сытыми останемся…
И он начал. Говорил Реклознатец – заслушаешься: красно, но не велеречиво, умно, да без зауми, и каждое слово его было в самую суть – не зря он Реклознатцем назвался, так что перебивать его приходилось не часто. Место это, оказывается, было очень древнее, поселились здесь впервые, верно, когда еще хиитола не пришли в эти леса. Смолинка текла ранее по иному руслу – южнее остался сухой, заросший, но еще ясный его след, нынешнее гранитное ложе, было, по‑видимому, не самой рекой избрано, но частью составилось из промоин, созданных вешними и дождевыми потоками, а частью – там, где выходил из глубин земной несокрушимый дикарь‑гранит, – было прорублено трудом неведомых, пропавших в глуби времен каменотесов. По всему, они же укрепили северные склоны Сааримяки, они же и проложили подземные ходы на острове, да они же и сотворили из прежде стоявшей на сухом месте скалы остров. Колодец, к слову, тоже был их работой. Подземный ход вел не только в подпол избы, но и выходил там, внизу, к колодцу. Насколько глубок был сам колодец, неизвестно, никто в него не опускался. Можно было еще сказать, что эти подземные ходы не были единственными: они ветвились, расходились и снова сливались, так что тело скалы все было пронизано ими. Правда, от непомерного количества прошедших лет некоторые из них обвалились, некоторые засыпало песком и землей, в иные проникла вода, но, видно, где‑то существовал потерянный ныне проход под речным дном и к южному, и к северному берегам Смолинки.
Те времена, однако, минули столь давно, что кроме подземных ходов да обтесанного гранита ничего от них не сохранилось. По одной старой легенде, которая дошла к хиитола от обитавших лет триста назад в четских увалах вольков, жили здесь многочисленные и могущественные народы, сплотившиеся под началом великой королевы, коя была еще и богиней. Где‑то в лесах, говорят, еще сохранились ее святилища, только никто их не видел. Куда потом подевались эти племена и сама богиня – предания умалчивали, и словно в черную пропасть канули несчетные века, прошедшие меж их временем и порой, которую вновь озарил свет людской, пусть и легендарной, памяти. На место исчезнувших ваятелей и каменотесов пришел малый народ, искусный, добрый и улыбчивый, но скромный и скрытный. Колдун, когда обучался науке волшебства, исходил вдоль и поперек всю Четь, предгорья Промозглого Камня, Мякищи и даже юг Снежного Поля. Бывал и на островах в глуби болота и, подтверждая повесть Антеро, сообщил мякше, что и сам видел издали человека из малого народа: тот вышел на обрыв над озерцом, разлившимся среди мшары. Однако, хотя разделяли его и Реклознатца добрая сотня саженей, человек этот приметил все же колдуна, стоявшего внизу, среди кустов жимолости и высоких трав. Он не исчез, но сделал рукой общепонятный жест: не приближаться! – и только увидев согласный кивок, удалился в лес. Некоторое время малый народ уживался с людьми, но когда по Хойре и другим рекам стали подниматься на север сильные и воинственные, охочие до новых угодий оленные люди, малому народу пришлось потесниться. Затем к самой кромке болот прижали их еще более многочисленные и непоседливые в те времена хиитола, а уж с приходом вольков, ругиев и особливо полешуков и мякшей, малый народ и вовсе поредел и удалился в самую глушь четских трясин. Последнее же поселение малого народа в Мякишах, стоявшее на берегу Порсквы, угасло вовсе недавно – лет сто пятьдесят назад.
Далее остров на Смолинке из‑за чрезвычайно стремительного здесь течения и большой глубины, не допускавшей брода, был позабыт. Волькские волшебники устроили здесь ненадолго место для своих сходов, но длилось это недолго: вольки вообще не слишком задержались в Чети. И хотя и та, еще не древняя, эпоха успела подернуться туманом безмятежного мирного времени, четские леса хранили свою память о том, как многие народы по обе стороны Промозглого Камня пришли в непонятное и безостановочное движение: так дикая горная речка ворочает свои камни. И, словно те камни, сталкивались народы меж собой, братались и воевали, объединялись и вздорили, уходили в дальние страны за лучшей долей или изгоняли пришлые племена, заодно расширяя свои владения за счет соседей. Немало крови унесла тогда Хойра на юг, немало злого, холодного железа ржавело потом, рассыпаясь в пыль, в болотах и чащобах. И вот, ныне только полянины могли похвастаться тем, что не сидят без дела их боевые дружины, не гниют по крутым речным мысам ограды крепостей. И лишь редкие отважные люди с севера, вроде дяди Неупокоя и деда Рейо, рисковали то ли ради славы, а то ли просто из любопытства покинуть обжитые места и привычный уклад. А свирепых и неуемных некогда ругиев и вольков, малыми отрядами бравших многолюдные арголидские города, ныне и след простыл – остались только их дальние потомки, вроде Кулана Мабидуна, не помнящие, кто и откуда они. Ругии теперь живут на западе, в каменных городах, стригутся и бреют бороды и почитают себя за самый просвещенный в мире народ, воспевая в легендах свои прежние кровавые походы. А вольки, если еще и живы, то ушли куда‑то к западному океану, но где это – точно сказать сложно.
Но вот минули годы, и среди хиитола появились колдуны‑странники, кто, не чуждаясь отцовских обычаев и богов, а напротив, восстанавливая и укрепляя их, принялись бродить по Чети и за ее пределами, собирая мудрость у иных народов. Стали они создавать новые святилища, находить заброшенные, обучать древним знаниям молодых смышленых ребят. Один из таких и пришел на гранитный островок, закрывающий заводь на Смолинке. Звали его Раймо. Здесь нашел он камни с надписями, что оставили волькские волшебники. Теперь эти камни покоились на речном дне – вместе с вольками ушли отселе и их боги, и непонятные знаки на валунах могли только рассердить богов хиитола. А над тем местом, где выходил на поверхность подземный ход, лежали в траве обломки жестоко разбитого, очень древнего изваяния, бывшего когда‑то фигурой прекрасной женщины. Целой осталась лишь голова, все прочее изничтожили с такой яростью, что иное раскрошилось в пыль, иное и вовсе пропало, иное было отколото так, что не уразумеешь, чего являлось частью и с чем смыкалось, и лишь голова и лик, прекрасный, светлый и гордый, сохранились невредимы, не покорившись темной жестокости. Ясно, что совершили это не вольки: те всегда чтили древность, даже чужую, да они просто бы унесли изваяние в другое место или сбросили в реку – зачем им обломки в святилище? Совершить такое могли либо ругии, либо полешуки, либо какой кудесник или колдун‑хиитола – излишние ревнители отцовой веры. Впрочем, и на этот счет у Реклознатца имелись подозрения.
Без малого сто лет назад пришел в Сааримяки новый колдун, большой любитель бани. Меж болотом и каменным холмом нашел он лесное черное озеро, на которое указали ему другие колдуны‑странники. Озеро замечательно было своей мягкой, вкусной, удивительно подкрепляющей силы водой. Испробовав ее однажды, колдун пришел в радостное состояние духа и решил здесь поселиться. В глубине леса поставил он себе дом, а на озере всей деревней выстроили баньку. Все шло хорошо, колдун прижился в деревне. Был он уже немолод, но прост нравом и не любил одиночества. Каково было его колдовское умение, про то известно было не много. Видно, чудес творить он не умел, но и не разочаровывал шибко никого. Однако, кроме бани, была у колдуна еще одна страсть: он не терпел малейшего отступления от обычаев веры, хранителем коей являлся. То есть он уважал традиции полешуков и мякшей, не корил никого строгостью правды, но ежели считал, что кто‑то, исповедующий веру хиитола, не соблюдает в молениях и обрядах каких‑нибудь мелочей или, напротив, допускает лишнее, то никакого спасу от колдуна не было. Он приставал, ровно репей, и не отступал, покуда не добьется своего. Доходило до того, что ежели в детской игрушке видел он подобие бога или богини, то тотчас указывал, что игрушку сию необходимо скорее переделать или вовсе уничтожить, чтобы не сбивала дитя с толку. Чистота же веры, по его убеждению, в том и состояла, чтобы все оставалось, как встарь: быт – бытом, а дух – духом.
Но однажды поутру колдуна нашли в приозерных кустах – голого, полуживого, а баню – распахнутой настежь. Когда привели его в чувство, он пытался объяснить, что хотел, как всегда, окунуться после пара в прохладные и целительные воды озера, но встретил на берегу настоящую русалку, которая навела на него такую судорогу, что и уст разлепить нельзя было, дабы ответить заклинанием. А через три ночи колдун отправился за Каммову, реку черного ужаса, в земли мертвых.
Стала ли русалка причиной скорой его смерти или же какая другая непонятная болезнь, неизвестно. Но все знали – да колдун и не скрывал этого и даже гордился, – что где‑то в лесу, к югу от Сааримяки, нашел он и изничтожил «идола, кощунственно изваянного, девы Мелатар истинный облик исказившего». Где именно обнаружил он идола, о том колдун умолчал, дабы неповадно было никому туда ходить и любопытствовать. Жители села, знавшие щепетильность колдуна в подобных делах, подозревали, что в глуши тот набрел на древнее капище забытой богини, принятое им за изваяние девы Мелатар, которая и отомстила ему за оскорбление.
Мирко слушал колдуна, и сердце его билось учащенно: Реклознатец словно собирал в единый узор разрозненные бисеринки, найденные мякшей по пути. Выходило, что и вправду каменная дева на холме была не кем‑то, а именно богиней, и этот изменчивый и манящий вкус ее губ носил он на своих губах. Правдой были и слова Ахти о древнем народе – основателе Сааримяки – и о давней войне, которую вел он против северного вторжения и, видно, проиграл: недаром потом наступили годы беспамятства. Вновь ожили недавние страшные и грозные всадники на конях, не касающихся земли, опять вспомнился Черный всадник Снежного Поля – уж не тогда ли пришел он впервые? А пальцы сами собой нашарили в кармане бусину из голубого камня: не волшебным вмешательством были три стрелы из лесной чащи – их направила рука стрельца из малого народа. И, конечно, снова Мирко, как наяву, ощутил дивную воду колдуньего озера, увидел потемневшие бревна бани, почувствовал в руках стройное, горячее тело Рииты. И он живо представил то, что столетие назад увидел ночью давно умерший колдун. И ничего, что ночь, которую провел на озере Мирко, была безлунной: тело русалки само мерцало и серебрилось. Но он‑то видел все это совсем по‑иному! Перестали быть полусказкой‑полубылью вольки: кузня в Сааримяки, клинок и Кулан Мабидун обрели теперь свои прочные корни в четской земле, и зримой стала та тропа, что вела отсюда за Камень. Дядя Неупокой прошел по ней и нашел, чего не ждал. Мирко же, в отличие от дяди, теперь знал, что ему нужно от запада. Он не знал другого: как добиться желаемого. Не хватало, казалось, одной бисеринки в рисунке Реклознатца, и Мирко, не желая перебивать речь старика, дожидался, когда он приподнимет еще одну завесу тайны. Старик разлил из блестящей, позлащенной ендовы мед и продолжил свой рассказ. Ход времени не замечался: за раздвинутым окном по‑прежнему стоял блеклый, невнятный день и холодный ветер напоминал, чья власть ныне приходит с севера.
Колдун от дел минувших исподволь подошел к тем временам, когда сам уж встал на ноги и пошел по родительской избе. Стояла та изба далеко к восходу отсюда, на полпути меж четскими топями и Соленой Водою. Собственно, была она не совсем родительской, ибо нашли дитя брошенным возле торгового пути, что вел к устьям Порсквы и Плавы и дальше к северу. Там, на берегу моря, живет оленный народ, который охотится на грузного и свирепого морского зверя, из пасти которого торчат два длинных белых острых, как нож, зуба, имеющих большую цену. Реклознатец очутился в небольшом семействе добытчика этой зубной кости, который был родом из Сааримяки, но подался за долей на восток, да там и женился. Но боги не послали ему детей, и найденный у дороги мальчик стал родным. Пекка Кирхунен сильно тосковал по родным местам, и скоро вернулся на каменный холм, но и там не суждено было ему стать отцом. Он горячо любил жену и не хотел видеть в своем доме ни младшей жены, ни какой иной женщины. Так и прожили они до старости бездетными, так и ушли из жизни.
А Реклознатец попал в первые ученики колдуну, что пришел на смену прежнего – любителя попариться. Кари Мякиталло обучил его всему, что знал сам, и, видя, что большего дать не сможет, в то время как юноша заслуживал большего, убедил его стать странствующим колдуном. Тогда вот и начались долгие дороги Реклознатца по северной стороне от Промозглого Камня до Великой Соленой Воды. Он заходил к восточным отрогам гор, поднимался по Хойре к самому ее корню, зрел, как солнце встает из Соленой Воды, и видел, как оно же опускается за нерушимую стену Камня. Он жег ночные огни на плоских вершинах мякшинских холмов, брел со слегою и без по узким, неверным болотным стежкам, ходил с овечьими отарами на склонах Камня и с оленьими стадами по ровному, как стол, Снежному Полю. Он обрел многое. Он научился говорить с растениями и всякой живой тварью так, что ворон нес в клюве по его наказу веревку на другой берег реки, а орел – привязанный к лапе берестяной свиток за многие версты. Гадюка не только уходила в кусты по его слову, но лежала смирно и грелась у него под боком на ночном привале. Он понимал, о чем беседуют деревья, а густой ольшаник распахивал свои ветви, давая ему пройти. Он искал и отыскивал, а иной раз и воссоздавал сам по услышанному стародавние первослова – рекла всего земного, и сама земля, камни и вода внимали ему, как вечор неуступчивая Смолинка, которая на деле была вовсе не Смолинка, а… и старик выговорил длиннющее слово. Имя это Мирко никогда более не мог повторить, помнил только, что в нем звучали невнятные обычному слуху натянутые тугие струи реки, и вся протяженность ее от выбегающего из болотного мха ручейка до самого слияния с великой Хойрой, и блестящая чернота воды. Множество давних преданий, заклинаний и языков изучил старик, и вот уже другие колдуны перенимали эту науку у него, когда видели, как уверенно и достойно беседует он с могучими духами.
Но какую бы большую силу ни обрел в слове Реклознатец, все равно неизмеримо больше оставалось ему непонятным, странным и недоступным. Молчало, к примеру, для него небо, неизъясним оставался воздух, закрытой была стихия огня.
Множество загадок таили и ушедшие седые годы. Он встречал лики безымянных богов, немые письмена, имена, разнятые с плотью, которой они были даны, и символы, которые, когда‑то встретившись со словом в пустынном времени, ныне опять надолго, если не бесповоротно, разошлись. Да, действительно, в верховьях Хойры, меж неприступным там Камнем и плоскогорьем, в которое переходили Мякищи, жил древний народ пастухов. Люди эти не были ни колдунами, ни волшебниками. Они никого не принимали к себе и сами никуда не стремились, говорили на каком‑то непонятном языке, вышивали или вырисовывали на одежде буквицы, значения коих не ведали сами. Их души были стары настолько, что ни единого события своей истории не могли они припомнить, и только смотрели непонимающе на Реклознатца: чего добивается от них этот странный чужеземец?
Повсюду, от гор до моря, встречались колдуну камни, на которых высечен был некий знак, смысл которого был утрачен. Потом он узнал, что ныне этот знак используют в своих письменах вольки и иные близкие с ними племена, но камни‑то были гораздо древнее и воль‑ков, и даже северных погонщиков оленей. Старик вынул из ларя кусок бересты и показал, как этот знак выглядит. Случилось то, чего Мирко ждал: рисунок знака в точности повторял то, что встречалось ему везде на своем недолгом пока – по сравнению со странствиями колдуна – пути. Вопрос уже готов был сорваться с языка Мирко, но он еще раз остановил себя: колдун продолжал речь, и то, что сказал он в конце, еще более убедило парня в неслучайности всего, происшедшего с ним.
Реклознатец разведывал прошлое севера не из простого любопытства, вернее, не только из‑за него. Прошлое для него не исчезало без следа – даже стаявший по весне снег не забывался миром, что уж говорить о деяниях народов! В прошлом искал он зеркало для света надмирных сил, которое отбросило бы отблеск этого луча и осветило грядущее. И где бы ни пролегал его путь – через большое село или сквозь древесную чащобу, по сырым, темным оврагам или залитым солнцем холмам, – везде мирная и спокойная жизнь была только ненадежной ветхой гатью на огненных топях войны. Кровью и ненавистью пропитались северные земли, и если бы железо могло всходить и расти, подобно дереву, давно бы слышен был над головой не зеленый шум листвы, а зловещий скрип холодного металла. А ведь земля, вода и лес тяжко страдали от огня и железа, а более всего – от яда злобы, которым столь легко отравить разум и сердце человека. И непомерно велико было терпение северного края: только ему под силу было нести, вздымать такую ношу и не бросить ее, не раздавить ею беспутных людишек. А в иные места Чети или Мякищей человеку лучше было и не показываться. Глупцы называли такие места тяжелыми, дурными, не сознавая того, что здесь земное естество не вынесло груза лжи и злодейств и восстало. Именно в таких уголках пропадали иной раз люди, и ни косточки, ни клочка одежды – ничего от них не оставалось. Только тем, кто жил с землей единой жизнью, а не стремился принудить, умилостивить или обхитрить ее, давали лес, трава и вода приют и проход.
Однако снова поднимался с полуночи злобный ветер, выдувая из некрепкой людской памяти боль о великих войнах, о канувшем времени, в котором исчезли первые строители Сааримяки. Только оленные люди, пусть и насмехались над ними самоуверенные полянины за невежество и боязливость, чуяли великую беду, затаившуюся до поры в бескрайних снегах. Давно стали баснями повести о песиглавцах, о великих огнедышащих змеях, об аспиде, змиулане и дивиих людях, о страшных навьях, побежденных некогда стародавним геройством. Ныне же не во вред было бы вспомнить о тех годах без усмешки. Новое, а на деле старое зло восстало над севером, и безжалостные чудища безверия и лжи убивали человеческие души, изгоняя в чужие земли тех, кто смел им противостоять. И сильного – а колдун был силен – хватало, чтобы не даться в полон, не дать опорочить себя кромешным порождениям, но не доставало сил и знания, чтобы повернуть их вспять. От этого черного предчувствия и бессилия потерял теперь Реклознатец покой. Ему оставалось лишь ловить скудные вести, что приходили к нему со всех концов Чети.
– Вот так, – закончил старик свою речь. – Теперь время подоспело тебе спрашивать. Сначала только надо бы хозяйство проведать. Баня твоя, молодец, до вечера отложится, видать.
Колдун отправился осмотреть остров, приглядеть, как там коза, куры и все другое. Мирко же проведал коней, полил огород, поднес в избу еще дров – огонь в печи начинал слабеть. День как занялся, так и длился – пасмурный, ветреный, холодный. На дворе было неуютно.
Парень не переставал и за работой обдумывать то, что услышал, прикидывая, что и как стоит рассказать Реклознатцу, о чем спросить, а о чем – смолчать. Мирко не знал, как глубоко может проникнуть в тайну чужих помыслов зоркое око колдуна, а потому смущался утаить от него что‑либо. Однако если рассказывать обо всем, то и до Послезавтра времени не хватит – мякша ведь не умел говорить так, как старик. «Пожалуй, все поведаю – чего таиться? – решил он. – Ежели не туда забреду, старик поправит». И хотя речи колдуна не были слишком ободрительны, а последние слова звучали и вовсе горестно, у Мирко стало покойно и светло на душе, как ранним летним утром, когда солнышко ласкает своими золотыми лучами, и нет еще зноя и яркого света, и доносится свежее дыхание росных трав. Реклознатец не скрывал, что не ведает, как побороть полночную напасть, но ведь в Мирко ее и не было! «Знание светит, что зимнее солнце, а не греет», – говорил старик. Но юноше и не нужна была теплая печь: в нем самом горел невидимый огонь, вспыхнувший нежданно‑негаданно четыре дня назад в ночи, на лесном озере, и никакому встречному пламени не под силу его загасить. Крупные звезды той ночи, горевшие в небесных полях сверху и из глубокой воды озера снизу, с легкостью пронзали своими лучами любую хмарь. Но вот путеводного света, указующего единственную тропу по черному лесу, у Мирко не было. Он знал свою цель, но не хотел брести к ней вслепую. И надежда на то, что мудрый и сведущий во всех земных делах колдун зажжет ему этот свет, еще более окрепла.
Сели заодно и полудничать. Реклознатец, побродив по острову, вернулся вновь бодрым, а вовсе не удрученным грузом тяжелых раздумий.
– Что ж, – подмигнул мякше колдун и глянул так, что почудилось, будто он со своим вороном поменялся. (Кстати, птицы с самого утра не было видно, может, Реклознатец услал ее куда?) – Про себя будешь сказывать или еще спрашивать будешь?
– Рассказывать буду, – глухо, но четко отвечал Мирко. – Но одно прежде узнать хочу. Я когда к тебе от гребня шел, видел камни, на которых боги высечены. Только все наши, мякшинские…
– Понял, к чему клонишь, – кивнул старик. – То не хитрость, хотя и погрустнее будет история, чем с лазами подземными. Я со многими людьми знался, пока по свету ходил. В селе одном мастер жил, полешук, по камню резчик. Дивные образы творил, и боги у него ровно живые выходили, каждый человек с ними через его камни говорить мог. Однажды один богатый купец с Вольных Полей в село то приехал, а как работы эти увидел, тут же заказал умельцу сорок камней – таких, чтобы разом три мира показывали, – дескать, святилище хочу устроить, чтобы всякий мог прийти, богам поклониться и с радостью на их образы взирать. Мастер за работу принялся, десять лет не покладая рук трудился. А как десять лет минуло, другие люди мимо тех мест проезжали да сказали, что купец тот веру свою поменял – арголидскую принял, а святилище строить раздумал. Вот и смекай, каково мастеру было! Нет, ничего с ним не стряслось, до смерти своей дожил, все людей искусством своим дарил.
А камни он мне привез: к тебе, говорил, люди за знанием идут, поселился ты так, что не всякий, горожанин особо, тебя отыщет. Пусть хоть камни мои путь к тебе укажут. Вот так и получилось, что полешукские боги к колдуну‑хиитола ведут. Ну что, хорошо это или худо?
– Какое же тут худо? – удивился Мирко. – Я разве это в укор сказал? Непривычно только. Нигде не встречал этакого.
– То‑то и оно, что доброе дело непривычно стало, – вздохнул колдун. – Ну а про то, что не встречал, – это врешь. В Сааримяки разве девки хиитола в поневах не ходят?
– Ходят, – тихо произнес Мирко. Он вспомнил Хилку в тот последний миг их встречи, после целомудренной ночи на сеновале. Что теперь с ней? – Только, дядя Реклознатец, в том месте, где с дороги к тебе сходить надо, по ступеням в ложбину, там камень указующий кто‑то из земли выворотил да вниз сбросил. Ладно хоть укатился он недалече – дерево задержало, – добавил парень поспешно, чтобы не волновать слишком старика.
Колдун задумался, глядя куда‑то мимо него, поглаживая правой рукой левую.
– Не знаю, что и думать, – сказал он наконец. – Знать, недавно это сделали.
– Недавно, земля под камнем свежая была.
– Что ж, завистников у меня окрест не найдется, а врагов и паче того, – принялся размышлять вслух Реклознатец. – Купцам до тех камней касательства нет… Ан, постой, – осекся старик. – Как раз из них кто и мог подобное учудить. Как тот колдун, что с игрушками ребячьими воевал, так есть ныне те, кто веру арголидскую накоротке принял. Вот они – не все, конечно, – чуть где прежней веры знак увидят, тут же его атукать. Ну да ничего, такое испокон века случалось, – успокоился колдун. – Приступай к рассказу, не. то опять заболтаемся! – шутливо пригрозил он Мирко. – А за то, что знак поправил, благодарствую сердечно.
– Сейчас, последнее еще узнать позволь, позабыл сразу спросить, – заторопился опять Мирко, будто и вправду ему немедля нужно было мчаться куда‑то. – Скажи, коли знаешь, кто ту лестницу сработал, что с косогора ведет.
– Это дело недавнее, – с удовольствием отвечал Реклознатец. – Тот колдун, что здесь первым поселился, и велел. А строили те, кто в учении у него были и из селений ближних охотники. И мне там потрудиться довелось. А камень сами на телегах привезли: старосты лошадей дали, а люди привезли. А ты думал, опять загадка стародавняя.? – усмехнулся старик.
– Вот уж нет, – с улыбкой отвечал Мирко. – Я рад, что хоть здесь без загадок обошлось. А то ведь куда ни шагни – все росстани узором непонятным сплетаются. – Голос его вмиг погрустнел и стал серьезен. – Слушай теперь, дядя Реклознатец. Я от тебя не жду, чтоб ты меня надоумил, зачем человек на свете живет, и не того, чтобы ты за меня отыскивал, чего я сам хочу. Про первое я уж много размышлял, а все не впрок, а про другое и сам понимаю – вчерашний день возвратить надо. А как – того не знаю: как дома сидел – все просто казалось, а тайное все мнилось далеким и не про таких, как я. А едва за порог вышел, и все как раз изнанкой обернулось. Хорошо, Юкку Антича повстречал, он и надоумил к тебе пойти. Не колдовства у тебя прошу и не заступы – мне знать надобно.
И с тем Мирко приступил к повествованию. Начал он с прошлогоднего разговора, который вел он с дядей Неупокоем в ночном. Сперва с непривычки говорить долго и обстоятельно слова его спотыкались, не хотели вязаться друг с дружкой, то набивались, будто рыба в невод, то разлетались куда‑то, как облака в небе. Но вот явилось вдруг откуда ни возьмись то, что помогало и вело речи мякши давеча на Черном ручье – умение песенного слова, и повесть Мирко побежала‑потекла не хуже струистой Смолинки.
Мирко поведал колдуну обо всем: о том неуюте, что погнал его в этот поход, о каменной деве на сосновом увале, о болотной островине и голубой бусине, о ночной встрече с Антеро и о страшной охоте с огромными дикими котами, злобной сворой и исчезающими оборотнями. Не упустил он и нежданного серого заступника, и три стрелы, спасшие жизнь ему и Ахти. Не смущаясь нимало, рассказал о Риите. Посмеявшись горько, и над самим собой тоже, говорил про сход в Сааримяки. И дальше – про Хилку, про то, как пели с Юккой Виипуненом поутру над ручьем, про Кулана Мабидуна и его дар, про деда Рейо. И, конечно, про дивные гусли, про все, что показала бусина, и про то, что услышал о малом народе от Антеро. А потом и про знак, и про дядину незнакомую веру. Мирко не считал, сколько минуло времени, но когда окончил рассказ на переправе через Смолинку и глянул в окошко, там клубилась в низких небесах все та же облачная муть. Значит, не так уж долги были его речи. Об одном лишь не сказал Мирко старику: про то, как целовал в уста рукотворную красу‑богиню. Словно удержало что, не смог он об этом ни словечка вымолвить.
Колдун все слушал, глядя ему в лицо, так, что иной раз невмочь становилось, и парень опускал глаза. Взгляд Реклознатца не был тяжек или гневен, но некий внутренний огонь пылал в нем, то разгораясь, то опадая. Прежде Мирко этого огня не замечал, и сейчас ему казалось, что это не белобородый старик, пусть и великий колдун, смотрит на него, а кто‑то иной – высокий, из того пространства жизни, куда простому мякше из Холминок привелось случайно заглянуть. Сидел колдун прямо и недвижно, и лишь когда черный кот прыгнул ему на колени, запустил озябшие, видно, пальцы в густую, теплую шерсть зверя.
Когда Мирко перестал говорить, повисло молчание. Слышно стало, как потрескивают в печи дрова и тихонько мурлычет кот, как шумит и подвывает за стеной ветер.
– Ты знать просил, – молвил колдун поднимаясь. Кота он осторожно пересадил на лавку. – Будешь знать столько, сколько и я. Ни одна волшба тебе и вправду не подмога. А моя – и вовсе ни к чему.
Он подошел к ларю, открыл его и поставил на ровную деревянную поверхность каменную голову, оставшуюся от разбитого изваяния. Это была голова точь‑в‑точь той богини, которую нашел Мирко в заболотной глуши, только камень был иной – белый и очень твердый известняк.
– Говоришь ты умело, – заметил старик. – Неспроста Юкка тебя с собою взял заклинания творить. Вот все, что от девы каменной здесь осталось. – Старик опять замолчал, глядя на ее прекрасный лик. – Хороша, красива, ничего не скажешь. Вряд ли смертные жены таковы бывают, да и не стали бы смертную в святилище ставить. Значит, богиня и есть, – заключил колдун, взял бусину, подержал‑покатал на ладони и поднес к оку, прищурился, всмотрелся. Губы его дрогнули, не то в усмешке, не то от досады. Он смотрел еще некоторое время, потом вернул голубой шарик обратно на стол. Мирко так и впился в него глазами: нет, ему вовсе не было страшно за бусину – умным рукам Реклознатца он доверил бы любую, самую дорогую сердцу вещь, но неужто и волшебник ничего не увидел там, в голубых глубинах? Он ждал молча.
– И это мне не диковина, – продолжил колдун, опять опускаясь на лавку. – От Юкки я давно про вещь эту знаю. А прошлый год и Антеро ко мне наведался. Спрашиваешь, видно ли что мне? Видно. То время видно, когда нас с тобой еще и в помине не было. И не только нас, а и того, что ныне Великой Четью зовется и Мякищами. Откуда тогда знаю, спросишь? А по тому сужу, как звезды в том небе стоят, звезды ведь не вечно в одном месте пребывают на небе, а перемещаются. Только не вдруг это случается, многие годы нужны. А губы от того кривлю, что беда там великая, не иначе как война. Там, где теперь холмы, тогда великие горы стояли. И побоища те я и в первый раз видел, и ныне они мне явились. Черно все там, и скверный в этом знак. Сааримяки промеж ними стояло, а на нем – белые стены, и башни, и дома каменные, прекрасные. А там, где Мякищи, водораздел был, весь лесом заросший, посреди же него – озеро великое. В Снежном Поле высокотравье было, не то что ныне. Видно, гораздо теплее было. Здесь, где мы сейчас сидим, река текла, поболее Смолинки, и остров этот куда выше глядел. Крепость тут поставлена была с дозорной башней. Только сгинуло все это. Великие огни вижу, пожары кругом, смрад и дым черный. И сеча великая. С полуночи войска текут там, как темная вода, и за собой все жгут и изничтожают, и так год за годом. Я ведь не только простор вижу, передо мною и время, как свиток берестяной, разворачивается. А на севере – словно плащ померклый разметался, точно тень легла надо всем. И солнца ведь нет, а тень и среди ночи видна. Смекаешь, от кого тень падает?
Мирко слушал, и перед взором его вставали страшные картины. Уж не те же ли видения грезились ему, когда он смотрел в костер после схватки на болоте? Старик будто угадал его мысли.
– Да ведь тебе подобное виделось, сам рассказывал. Знать, не всегда бусина чудеса да зеленые края кажет. Получается, что позади нас черно было, а впереди, может, и еще чернее станется, и ждать того долго не придется. Да только кто‑то будет ждать, кто‑то и радоваться даже будет, а кто и не станет дожидаться, – молвил старик не очень понятно. Неясно было, куда он определил себя и Мирко. – О тени с севера я еще не все сказал, да погожу пока. Я ночи не страшусь. Не ночи бояться следует, но тени. Теперь вот это, – он взял в руки по мечу: роскошный дар старосты – в правую, простой, но изящный и тем одним прекрасный лангсакс – в левую. – Волькские клинки. Только Куланов меч много древнее. – Он положил оружие обратно на стол – рука старика не могла долго удерживать такую тяжесть. – Я потому знаю, что всяких клинков немало перевидал. Это в Сааримяки они ни к чему, а в иных местах, хоть вольков здесь и триста лет как нет, все про каждый нож знают, не то что такой меч, всех хозяев тех мечей поименно назовут. А этому лет пятьсот будет, не меньше. Но ведь как сохранился! Да, Кулан хоть всю память родовую и растерял, а как железо ручным сделать – не хуже меня знает. Более ничего сказать не могу: герой ли сей меч в руках держал, или висел он для украшения, или, может, злодей какой им владел – того прочесть нельзя: Кулан, видать, если следы какие и были, все затер.
Сей же лангсакс, – со знанием дела молвил Реклознатец дальше, – сотворили недавно, лет двести, вряд ли больше, с тех пор минуло. Медный круг – это, по‑вашему, по‑мякшински, колесо солнечное, а камни, что на круге, на деле должны быть один златой, другой серебряный, третий же – черный. А значат они три солнечных порога: рассвет, сумерки и полночь. Вольки по таким камням о судьбе гадают, только как, того я уж не знаю. Носить, однако, можешь его смело, – заключил колдун. – Оборотнева сила не всякое железо подчинит, а уж тот, кто им владел, и вовсе оборотнем не был. О нем, однако, дальше речь. Что ж ты молчишь, ничего не спрашиваешь?
– Не о чем спрашивать покуда – ты сам все говоришь, что я знать хочу. Только для меня главное – не меч, и даже не бусина.
– И до главного дойдет, – ответил колдун. – Коли так, слушай еще. Гусли эти тоже от вольков, знаю. Только в руки брать такие не доводилось. Но уж коли довелось, должен я их послушать, а они меня.
С этими словами Реклознатец взял гусли и осмотрел их любовно и осторожно, как воин осматривает меч, а ювелир – дорогой и тонкий обруч. Затем старик поставил их так же, как давеча Юкка, прикрыл глаза и тронул струны. Поплыли дивные звуки. Но были они не волшебными и чарующими, как в бусине, и не похожи на тот перелив, что сумел извлечь Юкка Антич. Это была целая песня без слов: грозная, мужественная и печальная – последняя песня великой битвы, из которой не суждено вернуться никому, в которой не может быть победы. В избу словно ворвался дым от бесчисленных факелов и пожаров осажденного города, бряцание оружия, зловещий его лязг и скрежет, гулкие удары стенобитных орудий, боевые призывы защитников крепости и гортанные крики врагов, грохот обрушивающихся крыш и башен, стон последнего павшего воина и… зловещая, пустая тишина, которой все завершилось, в которую все кануло, точно в небытие.
Колдун благоговейно положил гусли на место.
– Вот так выходит, Мирко Вилкович, – проговорил он тихо. – И люди не помнят ничего, и камни старые рассыпаются, и горы в землю уходят, а гусли – их вольки арфою называют – знают, хоть и не видели ничего.
– Дядя Реклознатец, – вспыхнул Мирко. – Научи гуслями владеть, хоть самому малому научи. А там я уж сам как‑нибудь, зимой времени достанет…
– Этими? – прервал его на полуслове колдун. – Нет, – покачал он головой, – за этим не ко мне идти надо, а к тому народу, что такую красоту сотворил. Если, конечно, есть еще у вольков такие мастера, – добавил он и замолчал – ненадолго, чтобы хлебнуть кваса–в горле у старика пересохло.
Меж тем на остров – это теперь стало заметно – опускались сумерки. «Интересно, а горел бы серебряный камень по‑особому в сумерки, если бы он был серебряным?» – подумал Мирко, глядя на клинок с солнечным колесом. Он не поленился, поднялся с лавки, положил в печь еще дров, чтобы колдуну не было зябко. Снаружи творилось все то же, будто кто раздувал на северо‑западе без устали огромные мехи. Мирко выглянул за дверь и впустил набегавшегося по острову Пори. Кони возвратились на двор, сами зашли в стойло, холодное, но надежно закрывающее от ветра, и стояли теперь там, будто дремали. Знали, что завтра предстоит им долгий нелегкий путь. Ворона по‑прежнему не было видно. Мякша вернулся в избу. Колдун тем временем достал молока, сыра, хлеба, холодного мяса и поставил все на стол, убрав перед тем волшебные и дорогие вещи – свои и Мирко.
– Вот теперь и к главному подошли, – продолжил Реклознатец, когда они утолили голод – вроде и не трудились усердно, а есть все равно хотелось. – Здесь все одним узлом завязано. Что ты хочешь первым знать, мне понятно: куда идти. Отвечу: как раз туда, где арфы делают. А вот почему, про то речь опять долгая. Начать снова с бусины придется.
И тут колдун заново принялся плести бисерный узор, и так ловко дергал он за его ниточки, так верно ложились все до единой бисеринки на место, что Мирко дивился только, как успел старик за столь краткое время расставить по местам все, над чем сам он бился днями пути, рассуждая и тысячи раз воскрешая в памяти виденное. У колдуна все выходило складно и понятно, но куда как трудно и худо. Судьба, вроде дарившая Мирко удачи на всем пути, оказалась куда коварнее и хитрее. Впрочем, именно этого мякша опасался и ждал еще с той ночи, когда считал в небесах звезды перед встречей с Антеро.
По словам колдуна выходило, что малый народ неслучайно отдал бусину в руки людей. Просто так подобные диковины не дарят, это тебе не шишка сосновая. Вряд ли угасающее племя, таящееся на островах четского болота, хранит у себя россыпи этаких бусин и раздает их направо и налево, как заблагорассудится. Видно, сокрыто было в этой бусине нечто древнее, наследное из тех времен, когда прорубались подземные ходы в этом острове, когда менялось русло Смолинки и стояли вкруг Сааримяки крутые лесистые горы. Неспроста вышло и так, что именно Антеро Суолайнен получил эту бусину. С дедом, отцом и один Антеро часто ходил на болота, а уж зоркий малый народ, видно, знал всякого, кто ходит близ его владений. Конечно, Суолайненов приметили за их необычность, называемую в родном селе «чудачеством», а Антеро выбрали за его молодость: не стали бы отдавать такую вещь деду Тойво, не слишком надежным хранителем стал бы и женатый Йорма. А бусине нужен был тот, кто будет ее хранить, и Антеро пришелся как нельзя лучше. Расстаться же с бусиной малый народ заставило знание неминуемого скорого исчезновения их племени – старого и, видно, пережившего все мыслимые сроки, какие может существовать народ. Нужен был наследник, и наследник был избран.
Что до волшебных свойств этого голубого чуда, старик полагал следующее. Мятущаяся душа видела в бусине край, где можно найти то, что другие люди ищут всю жизнь, а обрести не могут: так и уходят, втайне недовольные всем, что успели, а еще больше тем, что не успели сделать. Бусина открывала человеку его тайные, невнятные прежде самому устремления и показывала место, где им суждено свершиться, и как достичь самого заветного – покоя, лада с самим собой и миром. Иное дело, что, попади такая в лапы к черной душе, она и ей бы открыла заветные места, и только боги тогда пережили бы то, что могло бы случиться. Бусина, конечно, была всего лишь вещью, но у вещей с такими свойствами получается своя собственная судьба, повороты которой гораздо круче многих людских судеб, а жизнь значительно длиннее человечьей. Известно, что вещи имеют свою власть над людьми: слабая душа подчиняется собственному богатству, рука, получившая меч, тянется убить. Что же говорить о диковинке, что дает, кажется, ключ к счастью? Никто, конечно, доподлинно не скажет, но вдруг тот, чья тень вновь надвинулась из снежных северных пустынь, тоже знал об этом ключе и тоже захотел им завладеть? Кто знает, кем была послана дикая охота? Тот, в синей войлочной шапке, с длинной белой бородой – кто он был? Может, еще один забытый и до времени сокрывшийся Дух или бог? А может, и слуга того, кто шел с севера.
Но нужен охотникам был не Мирко, а то, что он нес в кармане, – бусину. А маленький голубой шарик словно чувствовал, кто ведет за ним погоню. И направление, откуда эта беда нагрянет. Сотворило пронизку, должно быть, доброе существо или сущность, и бусина бежала тени. Только решил Антеро податься на север, и бусина ушла от него, каменным зерном затерялась в земле болотной островины. И стала терпеливо дожидаться, пока явится человек, идущий на юг. И ведь не любому мимохожему попала в руки, а, можно сказать, спутнику, который уходил от того же, что и она. Хотя нельзя никак было называть хозяином того, кто носил бусину при себе, – у нее не могло быть хозяина, ибо она показывала то, что было на самом деле, а не то, что просили или хотели. Тем не менее прежнего своего владельца она не позабыла: будто бы нарочно явилась Антеро, чтобы попрощаться с ним. Станет ли сопровождать она Мирко на всем его пути, было неизвестно. Может, проведет его через всю жизнь, может, завтра потеряется, а может, как и с Антеро, покинет мякшу, едва им окажется не по пути либо когда он точно будет знать, где это место со старыми башнями над морской пучиной. Конечно, Мирко следовало бы приметить, как стоят там ночные светила, тогда, может быть, Реклознатец вернее подсказал бы время и место. Но кто знает, как далеко находится тот край. Ведь, может, и звезды там другие, невидимые из тех мест, где побывал колдун.
Если бескрайние воды простираются там на закат от берега, а суша уходит на восход, где на горизонте виднеются горы, это и вправду может быть берег западного моря. Но Реклознатец не ходил дальше Промозглого Камня и в жизни не встречал тех, кто прошел бы земли за Камнем от гор до последнего моря. Старика смущало, что Мирко увидел покинутую крепость и дикие бескрайние леса, в то время как, по словам купцов и редким, доходившим на север, свиткам арголидских мудрецов, страны за Камнем были густо заселены, и за полдня пути можно было в любом месте доехать от одного города до другого. Про западное море в свитках тоже упоминалось, но, видно, не те рукописи попались колдуну. Говорилось в них о неких отважных корабельщиках, которые почти тысячу лет назад вышли в неизвестное, безбрежное море далеко на западе и дошли до тех мест вдоль берега, где «вода, выпадая зимой, не делает грязи». Это, видать, казалось тогда арголидским мудрецам невообразимым дивом и суровейшим холодом, в котором жизнь невозможна. «На закат же, – гласил свиток, – нет и вовсе ничего, кроме туманов. Должно быть, там и находится конец мира». Непонятно было, о каких берегах идет речь, откуда отплыли корабельщики и в какие такие моря попали. Что же до края света, то для Мирко земля кончалась где‑то в среднем течении Хойры на юго‑востоке, Великой Соленой Водой и степным перешейком на восходе, землями ругиев на западе (Мирко понятия не имел, где точно сии земли, но знал, что они есть), страной огнепоклонников на юго‑западе и Арголидой на юге. Совершенно ясно было, что существовали обширные страны и дальше, но и без них земля казалась огромной и не проходимой за целую жизнь. Колдун тем временем продолжал говорить, и медленно, но верно, следуя дорогой Мирко, приближался к черному колдуньему озеру, к Риите.
– Всадники те, конечно, заколдованы были, но предание о дикой охоте и главном охотнике есть у многих народов, только не любят его, боятся. От вас, мякшей, не слышал, от оленных людей тоже. А вот полянины, полешуки, хиитола – те знают. Охота эта мчится, дороги не разбирая, лесами, полями, буреломом и болотами без всякого шума, потому как земли не касается. Особенно любит она темные сумерки в месяце листопаде. Всякая живая тварь от той охоты бежит, а если близко быть случится, птицы крыльями бьют и мечутся, собаки воют, конь седока не слушает и несет куда придется. А если настигнет та охота одинокого путника, то не жить ему. И не от меча человек погибает, а от ужаса. И кто рог той охоты когда‑либо слышал, хоть издалека, на того уж тень того ужаса легла, и вечный страх у него в сердце. Только так сказки говорят, – усмехнулся колдун. – Значит, рука верная да стрела меткая сильнее чародейского страха бывают. И все же коли они однажды за тобой пришли, то и вдругорядь придут, и не случится в помощь никого: ни малого человека в чаще лесной, ни волка серого, что оружных не испугается. Волшебную вещь ты с собой несешь, а значит – опасную. Что до кота диковинного, то слыхал я о таких. Говорят, князья на Вольных Полях с ними охотятся, зверя быстроногого загоняют. А водятся те коты близ Белых гор. Там их забирают маленькими котятами, а потом при людях воспитывают. А за того зверя, что в лес убежал, ты не бойся. Вещуны арголидские предсказывают, будто в грядущие времена жизнь настанет, когда волк с бараном в одном хлеву жить будут. Пожалуй, – засмеялся Реклознатец беззлобно, – и волк солому жевать станет, коли его в хлев‑то запереть. У меня же те времена давно настали. Ворона ты уже видел, про то, как гадюка болотная у меня под боком спала, слышал. И кот этот – пардусом его полянины прозывают – ко мне сюда придет и об ноги, как мой, тереться будет. Веришь ли?
– Верю, – отвечал Мирко.
Голос колдуна вновь обрел силу и властность, напомнив о притихшей Смолинке. Вновь он увидел внутренний огонь в очах Реклознатца: он верил каждому его слову и готов был идти туда, куда покажет его рука.
– Вот мы и до главного добрались, – неожиданно просто и тихо сказал колдун. – До красы твоей ненаглядной. Ясно ведь, за ней ты идешь, за той загадкой, что она тебе загадала. Что тут скажешь? Я уж помянул мимоходом, что те, кого люди за богов, за духов, за нежить почитают – все они есть, и вовсе не в невидимом, своем мире обитают, а здесь, среди людей. И вовсе не тогда они в зримом обличье являются, когда кто их потревожит, а когда люди с ними на одном языке говорят. Знаю, ты слов хитрых не сплетал, голосом никого не звал. Но думал, однако ж, про богиню каменную? В воинов заколдованных стрелы метал? Бусина тебе виды открыла и даже на арфе играла? Не волнуйся, будто кто думы твои подслушать способен. Только мысли твои, что свет из окошка: ты на свет смотришь в него, и, как он тебе из окошка того виден, сообразно и поступаешь. А дело твое – то же слово, иначе высказанное. Немой человек на речь не способен, а ведь его понимают! А про любовь разве одними словами скажешь? Только вот что, мил человек. Мнится, не все ты мне сказал, утаил что‑то. Одного ли прощения ты у девы каменной просил за тревоги? Может, еще что?
– Нет, – сказал Мирко и глянул прямо на колдуна. То ли упрямство, то ли боязнь сознаться, что первый раз сокрыл истину, то ли чутье заставили его отречься от сделанного, но это что‑то дало ему силу выдержать взгляд Реклознатца.
– Ладно, – смягчился колдун. – Нет так нет. Кто такова твоя Риита – сама ли богиня, русалка – не все ли тебе равно? Считай, бусина тебе дважды истину указала. Каждый свое место обрести хочет не только на лике земном, но и в душах тех, с кем на этой земле живет. Кто за ремеслом свое находит, кто за мечом, кто за словом, как я. А тебе, знать, иная доля досталась: людское, земное, с теми, кто прежде нас был, любовью соединить. Вот где место твое истинное. Иные его найти не могут и всю жизнь молятся да томятся. А ты нашел. Только сумеешь ли исполнить?
Мирко наконец понял, к чему клонит колдун, и начал осознавать, что с ним на деле произошло. Выходило, что он – такой случай выпал – теперь для того был выбран, чтобы людей с богами породнить? Вот, оказалось, зачем влекли его губы каменной девы, вот зачем прыгнула в руки бусина. Он знал, что предки мякшей были родней, богам, как же иначе? Но родней приемной, что ли. А тут оказывалось, что не заколдованную девушку‑русалку встретил он на лесном озере, а посмел полюбить ту, что правит миром. Да полно, возможно ли такое? Но получалось, что возможно. А если так, сможет ли он тягаться с богами, по силам ли взвалил на плечи груз? Да и зачем он, Мирко, простой мякша из Холминок, сдался им, бессмертным и могучим? Вот об этом он и спросил колдуна.
– Зачем же я? Разве не могли найти кого посильнее? Нет, не верю!
– И зря, – развел руками колдун. – Зачем ты, спрашиваешь? Время такое. Сильнее, говоришь, кого‑нибудь? А что значит «сильнее»? Кого ты силой побеждать собрался? Князь в Радославе, младший брат Любомирова племянника, Ивор, – на восток от Камня сильнее не найдешь, так что? Нешто он мечом да батогом души людские не правит? Или на, посмотри: силен я, не правда ли? Захочу – реку остановлю, захочу – всех гадюк в Чети соберу да на супостата натравлю – зажалят насмерть во мгновение, опомниться не успеет, куда там тебе с луком твоим боевым. А? Вот сила так уж сила! Только вспомни, что бусина мне явила? Такую древность, что и сочтешь, сколько эпох тому минуло. Неспроста мне битвы показаны были старые. Вот где мое умение да знание пуще всего сгодились бы: черная напасть с полуночи напролом шла, все живое губя, даже камни, и те стонали. А кто, как не я, может с деревом, камнем, со всякой тварью и вещью земной говорить! Окажись я здесь в то время, кто бы этот остров приступом взял? Не один бы в Смолинку не вошел, не то что на этот берег. Может, и горячусь я, – осекся тут старик. – Не все меня послушались бы, да и не столь уж и грозен я – есть грознее. Только досадно, что времена, мне назначенные, давно ушли, и нет им возврата. И понял я это только на старости лет. Вот и осталось, что солнцу зимой: светить, а не греть. Многие от меня со знанием ушли, многие еще уйдут, а вот даст ли оно тепла им?
– Как же так случилось, что враги тын на острове этом взяли, а деву белокаменную целую оставили? – вдруг спросил Мирко. «Может, она и вправду непростая, – тут же осенило его самого. – Может, не посмели? Или побоялись, что она до них доберется?»
– Вот ты и сам к ней всякий раз возвращаешься. – Реклознатец явно сделал нажим на словах «к ней». – Верно ты понял. Думаю, не посмели они, поскольку знали, кто она есть.
– А тот колдун не знал, потому и сделал?
– Кто ж теперь скажет, знал или нет? – вопросом на вопрос отвечал старик. – Вот и снова посуди, разве силой или словом заклинательным такого исправишь. Ты ведь совсем не знал, а пальцем не тронул ее, наоборот даже – поклонился.
Мирко улыбнулся про себя. «Видел бы ты, как это к я ее пальцем не тронул».
– А чем же я помогу, – спросил тогда Мирко, – коли даже сильные и мудрые не у дел?
– А ты подумай, – улыбнулся Реклознатец. «Зря это он, про то, что тепла дать не может, – помыслил Мирко. – Видать, и у колдунов на душе скверно бывает». – Силой нельзя, словом не проймешь, что остается? – подталкивал мякшу к решению колдун.
– И так нельзя, и так неверно, – усмехнулся Мирко. – Еще служить человеку может, чувствовать… – И вот когда взвесил он недавние слова колдуна о земной любви и соединении ее с неким прежним, в тот самый миг пришло к нему озарение. – Неужто любовь, дядя Реклознатец? О том ли ты мне толкуешь?
– О том, Мирко Вилкович, – тихо и серьезно ответил колдун. – Хорошо, что понял ты меня. А теперь погоди спрашивать, дальше послушай. Я ведь сказал, что всего в пути твоем, от самого первого порога до последнего, – не ведаю. Всё, будто пронизки, на нить надевается, всё вместе связано, одно за другим. Теперь о новой вере у нас речь зайдет, арголидской ее зовут. Рейо Суолайнен тебе легенду‑то верно пересказал, хоть и краток был выше всякой меры – ну, да ему простительно. О чем там в книгах многих написано, я тебе пересказывать тоже не буду. Научишься – сам прочтешь. Мудрецы арголидские, да и не только они, в книгах этих каждую буквицу друг у друга оспаривают, дерутся даже, говорят. Только суть не в этом. Если бы в этом, никто такой веры не принял бы. А сегодня смотри: и полянины, и ругии, и вольки даже – да много еще кто! – все к ней потянулись. И дядя твой, Неупокой Лютович, тоже. Что ж такого она человеку приносит, если, конечно, он не из корысти одной, как тот купец, ее приемлет? Силу вряд ли даст: вот выйди мудрец арголидский на того же князя Ивора. Чья возьмет? Вестимо, если многие верующие соберутся, будет сила, да только они все больше меж собой воюют. Значит, не в силе дело. Может, в мудрости дело? Тоже вряд ли. Мудрецам не спорить должно, кто прав больше, да за бороды друг друга таскать. Видел ты, чтобы колдуны меж собой вздорили или рядились из‑за того, какое слово в заклинание поставить на какое место? А болезнь словом изгоняют, да ты сам Белому заклинанием кровь остановил. А я через заросли колючие неоцарапанный пройду, сами расступятся, а близ Соленой Воды великой колдун живет, что меч железный в миг единый так заклинает, что тот его не сечет – не режет. Могут такое кудесники с юга? Нет, не могут, я о том точно знаю. – Он ухмыльнулся чему‑то про себя. – Но люди‑то идут, значит, им это надо. А зачем? Зачем человек вообще верит? Скажешь?
– Отцами так заповедано, – с готовностью ответил Мирко. – И помогает ведь это…
– Вот, верно сказал, – одобрил старик. – «Помогает». Для того и потому человек верит, что помочь себе желает, обезопасить себя, а значит, и место, где живет. А что самое страшное, от чего спасаться следует?
Мирко пожал плечами. Ему казалось, что разговор уходит в сторону от главного: куда ему идти, где и как искать Рииту? Если уж такой небывалый пал на него выбор, то как оправдать его? Как не подвести доверие великих богов?
– Смерти, наверно, – отвечал он, но понял, что ответил слишком уж просто. – Нет, не смерти. Того, что все, зачем он жил, сгинет, пропадет.
– Опять угадал, – подхватил Реклознатец. – А откуда такая напасть прийти может? – Тут колдун не стал уж пытать парня, а ответил сам: – Оттуда, с полуночи. Раз уж Всадник приходил, силой взять думал, да, видно, не вышло, хоть и многое он извел и изничтожил под корень. Теперь снова пришел, иной способ нашел, куда вернее прежнего – на души людские посягнул. А с душой испорченной все пропадет, зачем человек живет. Выходит, потому, что вера та душу обезопасить может, за ней человек и тянется, не хочет себя загубить.
– Разве твоя вера или мякшинская душу не лечат? – усомнился Мирко.
– В том и разница, думал я о сем, – вздохнул Реклознатец. – Скажи‑ка мне, разве вера твоя учит, где добро, где зло?
– А то разве нет? – поразился мякша. – Солнечное колесо – то добро, Гром да Веточник – добрые, а Маринка – злая. Деревья, не спросясь, рубить – тоже злое дело…
– Нашел злыдню – Маринку, – молвил в ответ колдун. – Смерть за зло считаешь? Ты скажи кому из стариков – они тебе растолкуют, какое это зло. Про дерево – это ближе. А про Грома да Солнце‑Дар это ты хватил: а кто месть заповедовал?
– Как же без мести? – изумился Мирко. – Что ж, обиду сносить? Молча?
– А ежели тот, кого сгубили, сам хуже нелюдя был? И за него жизни класть на многие лета? Нет, Мирко, нет ни в вашей вере, ни у хиитола ни зла, ни добра. Все земное у нас, всему почет должный оказан. Да это и не плохо вовсе. Только человек знать хочет, как душу уберечь, а ответа нет: пришел, возник из‑за крома всадник, а чем ему противостоять? Нет ответа. И еще: что мы знаем? Землю уважай, сам не плошай, ну а там – как доля и недоля договорятся. То, конечно, верно. А как же с долгом быть? Есть у человека долг и можно ли обойти его – об этом ни слова. А в вере арголидской обо всем есть. Вот и дядя твой не потому на севере остался, что старым да слабым себя посчитал. Он пусть и не ведает, что там из северных пустынь надвигается, зато ко всему готов, знает, чем любое зло одолеть.
– Так чем же, дядя Реклознатец? – воскликнул Мирко. – И я тут при чем? И Риита?
– Да при том, чудак ты человек, – рассмеялся колдун, – что не доля тебе такая выпала – с богиней полюбиться. То долг твой – огонь этот, искру, что в вас заронилась, не потерять, не загасить. Зачем же, спросишь? Какой тут долг, скажешь? Я так мыслю, что только от любви в мире согласие быть может. На силу найдется сила, мудрость у каждого своя, а любовь людей единит, а не разбрасывает, и не принуждает, а обязывает. Вот и вера та, кто понял, в чем она, о том же толкует: тот, кто любит, и других беречь будет, и землю, и память, и тем себя сбережет, и того превозможет, кто из тьмы опричной возник. И в том и добро, и долг. Те же, кого вы богами зовете, они были раньше, чем белый свет зачался. Они землю сотворили и тем себя с ней связали, потому что любили ее и любят. А человек – душа свободная, сам выбирает: любить ли, прощать ли или казнить да губить. Вот и задача тебе: сохранит человек любовь к тому, в ком душа земли, положит ли жизнь ради этого или на попятный пойдет? Сохранит, полюбит – оправдан будет белый свет, будет жив; нет – все прахом пойдет. Уразумел ли?
Наступила тишина. Ветер на дворе стих, но тучи не ушли. Сгущались сумерки, давно солнце село, и теперь его последние, пропавшие за пеленой лучи едва выглядывали из‑за горизонта. Дрова в печи потрескивали едва слышно. Мирко, ошеломленный и сбитый с толку, произнес тяжело:
– Зачем мне все это, дядя Реклознатец? Я Рииту люблю, кто бы она ни была – хоть богиня светлая, хоть ведьма, хоть русалка, хоть дева зачарованная, хоть оборотень, пусть даже и дух бесплотный, которого сам выдумал. Мне одно надо знать: куда идти, чтобы ее вновь обрести, да что для этого делать. А уж если это богам или странам дальним, да еще и Мякищам на пользу пойдет, так я тому только рад буду. Спасибо, что растолковал мне, кто есть кто, да что я с собой в кармане да сумах седельных везу, да про веру дядину. Только ведь я к тебе пришел за тем, чтобы знать: куда да как. Если хочешь, советом это назови, потому как по твоим речам выходит, что обо всем ты мне рассказал, а уж решать я сам буду. Это справедливо. Но уж не обессудь – прошу совета твоего!
– Что ж, вот тебе совет, – откликнулся Реклознатец. – Возвращайся в Сааримяки да женись на Хилке. Бусину при себе оставь, может, вы в том краю еще побываете, дождетесь, пока объяснит кто, как у Антеро вышло. Ко мне будешь ходить на гуслях дивных играть учиться. И спокоя на твой век еще хватит, не так Всадник еще силен. Ну а коли по Риите затоскуешь, так ведь кто знает: Хилка – не она ли, только еще раз преображенная? Ведь и такое возможно. Ну что, приемлешь такой совет?
И вновь наступила тишина. Колдун во всем был прав. Действительно, доля и без того дала Мирко все, о чем можно было желать. Руку протяни – и все твое, ну за чем ему гнаться, куда идти, что искать? И с кем вздумал бороться – со всадником? Вот уж воин!
– Нет, – ответил мякша. – Не приемлю.
– Вот видишь. А еще спрашивает, почему я, мол, выбран. – Колдун говорил, светло улыбаясь и Мирко, и чему‑то своему. – Каждый ли пойдет неведомо куда, неведомо что искать? Каждый ли на то жизнь положит? А если пустое это все, обман, если это всадник тебя крутит, чтобы заманить да бусину отнять?
– Может, – безразлично отвечал Мирко. – Может, и я – не я вовсе, а пень березовый. Скажи, куда мне идти прежде, куда после, место укажи. А бусину я тебе отдам – она тебе нужнее, да и сохраннее будет. А то вдруг я потеряю дорогой.
– Да ты уж такими вещами не разбрасывайся, – полушутя‑полусерьезно отвечал старик. – Это, если хочешь, мой первый тебе совет. А остальное – не горюй, все сегодня скажу. Только повечеряем прежде. Бани моей ты так и не испробовал. Да уж ладно, захочешь – придешь еще. А сейчас в подпол полезай, доставай все, что душе угодно.
Будучи на седьмом, а может, и выше, небе от радости, что колдун оправдал‑таки его надежды, что можно будет не ждать чего‑то от богов, а самому добиваться своего, он был счастлив, что знал, чего хочет.
Сели вечерять, и колдун повел речь о дальнейшем пути.
– Завтра паромщик будет, перевезет тебя с конями через плес.
– Какой паромщик? – не понял Мирко. Никакой переправы через плес вчера не было.
– Увидишь, – усмехнулся колдун. – Левым берегом, если от реки отойти, выйдешь на старое русло. По‑над ним старая дорога идет. Она, хоть травой поросла, а все же куда проходимее, чем ольшаник приречный. До Хойры здесь пешему – четыре дня ходу, а конному – и того быстрее. На Хойре берег отлогий, песчаный, селение сразу увидишь. Кораблей там сейчас мало – не самый еще торг. В той деревне лодочник есть, хиитола – Ари Латикайнен, к нему подойди, скажи, что от меня идешь, – он поможет. Я к нему ворона с письмом услал.
«Ах, вот он где пропадает, – улыбнулся Мирко. – То‑то Пори никого не боится, всюду бегает».
– Далее на корабле поплывешь. Где сходить, куда на зиму податься – это сам решай. Я на Вольных Полях не был почти, жизни тамошней не знаю. Ну, да не пропадешь. Коней сумеешь продать – на зиму хватит с лихвой тебе монет.
Дальше внимательно слушай: в городах торговых много народу толчется: купцы, воины‑наемники, ремесленники перехожие, колдуны всякие, служители богов. Про вольков тебе всякий из них охотно с три короба наплетет, только гривну в руку положи. Поступи так: отыщи храм арголидский или служителя веры их. Таких легко узнаешь: одеваются во все черное либо во все белое, а в пышные наряды обряжаются только затем, чтобы во святилище молитвы творить. Знак у них есть особый, они его и на груди носят, из металла отлив или из дерева вырезав искусно. И в святилищах их везде знак тот найдешь. Сказать какой?
Вместо ответа Мирко взял бусину и показал колдуну. «Неужто? – спрашивали его глаза. – Да откуда же? Они‑то почем знают?»
– Он самый, – подтвердил колдун. – Вот так оно и бывает. Народа уж нет и памяти нет, а Кулан Мабидун все в волькское рядится, а знак сам по себе, от одних к другим идет и все в золоте, а от людей и пыли не осталось. Только одному знаку не больно верь: тьму в свет претворяют, свет во тьму втаптывают – всюду так. Так вот: среди служителей арголидских тех ищи, кто по разным краям ходит – в свою веру людей обращает. Они больше знают про мир, чем мудрецы, которые в свитках друг у друга мудрость читают. Вольки частью в ту веру обращены, значит, арголидцам и путь к ним известен. Может так статься, что самих арголидцев в Радославе не сыщешь: князь Ивор с их страной, да и с другими соседями, не больно в ладах, мог и услать всех за Белые горы. А потому торопись, да не опрометчиво, может, и до Арголиды прогуляться придется, чтобы к волькам попасть.
– Хорошо, дядя Реклознатец, попаду я к волькам. Да к ним ли надо? Может, в самой Арголиде такое место есть, коли знак и у них в ходу? А? – засомневался Мирко.
– Нет, Мирко Вилкович, – отвечал колдун. – Не в одном знаке дело. Ты Рииту где встретил? А где Арголида? Вольки меж тем в этих краях жили. Арголидец любой в твою богиню плюнул бы давно, если не разбил, как тот колдун. Вольки – самый старый народ, что память о прошлом сохранил. Только они и могут знать, кто она, как зовут. Смекаешь, в чем суть? Как зовут – вот что тебе надобно. Рекло тебе нужно, или имя, что ближе к нему. Я, сколь могу, тоже узнавать буду. Только мне здесь это нелегко сделать будет.
– Ну а как не ведают вольки ни имени, ни богини той?
– Тогда остается тебе то самое место искать, если оно живо еще.
– А если нет? А если уж сотни лет с тех пор прошло? – не унимался Мирко.
– Вот что, – остановил его старик. – Ты, я смотрю, от речей моих мало в толк берешь. Сейчас что на дворе?
Мирко взглянул в окошко. Там, в черном уже небе, в разрыв облаков глядела звезда Конский Глаз. Звездный конь, вороной брат белого коня, влекущего колесницу Солнца, вышел на берег звездной реки.
– Ночь, – отвечал Мирко. – Гляди‑ка, тучи разгоняет, звезды… Звезды, дядя Реклознатец?
– Посмотри‑ка в бусину. Может опять тебе доля выпадет – увидишь там небо чистым.
Мирко поспешил достать бусину. Сначала, как и прежде, в ней клубился голубой туман, а потом внизу открылась чернота. И в блеске звезд Мирко предстала величественная картина. Море бушевало. Те водяные холмы, что ровными грядами шли на скалы в первый раз, ныне выросли как горы. Неистовый ветер срывал с их гребней пенные гривы, искрившиеся в свете луны. Старый замок гордо возвышался над скалой. Он казался серебряным – гладкий, не истершийся с годами камень отражал лунный свет, и замок светился. Все вокруг было погружено во тьму – берег, лес, темная полоса прибоя, и лишь замок, взметнувший ввысь свои башни, точно светоч, парил над темным миром, указуя путь тем, кто заблудился в этой ночи. Знали бы они, что в этом светоче их никто не ждет… Замок опять говорил с Тем, Что Под Скалой, но на сей раз звуки были тревожны и грозны, словно та песня, что сыграл на серебряных гуслях Реклознатец. Но теперь Мирко занимали звезды.
– Ну как, – сквозь шум до него донесся голос колдуна, – узнаешь светила?
– Узнаю, – радостно сообщил Мирко. – Они те же, что и здесь! Только стоят немного иначе…
– А ну, говори, как стоят! – докричался до мякши Реклознатец. – А лучше запомни хорошенько, а после начертишь.
Мирко сообщил ему, как мог, размещение звезд, а потом синий туман опять спустился и закрыл вид.
Реклознатец склонился над средних размеров ларем, почти доверху засыпанным чистым речным песком.
– Это я в ларь песок запер, чтобы кот не напроказил, – пояснил колдун.
Острой палочкой, предусмотрительно смочив верхний слой, чтобы рисунок был четче, старик изобразил там звездное небо бусины. Мирко, сколько запомнил, столько и исправил и добавил к чертежу колдуна.
– Молодец, памятлив, – сухо похвалил тот. – А теперь погоди, мне подумать надо. – Глаза его опять заблестели, но теперь это был другой, глубокий и ровный, свет, подобный блеску далекой звезды. Реклознатец шептал что‑то, прикладывал ко лбу ладонь, проводил на песке всякие линии… Наконец он выпрямился и отложил палочку.
– На закате это, – изрек он. – Так далече, что когда у нас солнце уже в зените стоит, там оно только поднялось. Это если по зареву‑месяцу судить, – добавил он.
– Значит, все это и сейчас есть? – еще не верил чуду Мирко.
– Значит, есть, – ободрил его колдун. Знал бы мякша, что рисунок звезд зримо сменяется через тысячи лет, и он мог вполне разойтись с покинутым замком на тысячу‑другую годков. Для звезд и богов это немного, а человеку хватило бы с лихвой. Колдун знал об этом, но не стал растравлять Мирко душу.
– А высота у светил там та же, что и здесь, – заметил колдун. – Это тебе тоже примета. Коли на корабле туда поплывешь – всяко может случиться, – то корабельщики в том люди сведущие, не ошибутся.
– Да, а дальше как? – спохватился Мирко. – Ну, найду я ту крепость, и что?
– Сам говоришь: под скалой в пучине есть нечто, с чем боги говорят. И говорят через музыку гусельную. Научишься своими гуслями владеть – говорить сам станешь, и с замком, и с пучиной. Это море – самое древнее, оно все помнит, все скажет. Только на помощь не сильно надейся, – напомнил колдун. – Прежде всего сам должен дорогу найти. И тем тебе тяжелее будет, что знаешь ты: есть обратный путь.
– Спасибо тебе, дядя Реклознатец, – поднялся Мирко с лавки и поклонился старику. – Более ни о чем тебя спросить не могу – на все ты ответил, во всем меня надоумил. Скажи теперь: чем я отплатить тебе могу? Что мне Кулан наказал, ты знаешь. Это мне по силам. А ты что скажешь? Не могу я без благодарности от тебя уйти.
Старик задумался.
– Не знаю, что и сказать тебе, Мирко. Вот что сделаем. Ты сейчас почивать отправляйся, тебе в дорогу, а час уж поздний. О конях не волнуйся, они здесь таких сил набрались, что на всю зиму хватит. А я тем временем – спится‑то мне неважно под старость – тебе поручение и придумаю. А теперь спать ступай, – наказал старик.
– Коли усну, – отвечал Мирко. Легкая звенящая радость переполняла его, и дорога впереди казалась ровной, краткой и светлой. – А попятного пути нет у меня, – молвил он, уже выходя в сени.
– Добро, коли так, – напутствовал его колдун. – Ступай, отдыхай до света.
Мирко вышел.
– Добро, коли так, – обратился колдун к коту. – Только я‑то ведь знаю: теплый дом родной, да стол сытный, да поцелуй женский из любого далека назад вернут. И сколько раз он еще себя проклянет, что первого моего совета не послушал! Скатертью ему дорога!
Кот выслушал хозяина, лениво зевнул и улегся близ печки, подтверждая, казалось, тем слова о теплом родном доме и сытном столе.
А Мирко, прихватив накидку, опять ушел на сеновал. Кони, довольные, пофыркивали рядом, как некогда – казалось, уже так давно – в ночном в Мякищах. Пахло росной травой, небом и немного песьей шерстью: Пори опять устроился под боком у хозяина. Присмиревший ветер уже не сбивал облака в плотное серое покрывало, а напротив, заботливо и рачительно разгребал их по сторонам небосвода, точно пыль сдувал. В чистых окнах звезды зажигали свои приветные огни и звали к себе. Уж из их‑то высокой горницы точно был виден далекий закатный берег, ждавший его. Мякша пытался поразмышлять о случайной доле и нерушимой судьбе, о которых толковал ему колдун, но мысли разлетались, как облака, и он стал просто смотреть в небо.
Где‑то там высокой дугой отражался его пройденный и предстоящий еще земной путь, но увидеть это смогут только потомки. С этими мыслями Мирко и уснул.
Утро выдалось тихое, ясное. Мирко поднялся еще до рассвета. От вчерашней пасмурности и следа не осталось. Он вспомнил, что так и не успел за полтора дня обойти островок. Теперь он решил исправить это упущение, к тому же ему хотелось пройти хоть раз подземным ходом. Мирко направился на скалистый восточный берег. Под сенью деревьев было еще темно и сыро. Узенькая тропка вилась и уходила на пригорок. Ничего волшебного и необычного не было вокруг, но Мирко чувствовал, что идет по какому‑то заповедному лесу, помнящему и знающему больше, чем все люди на земле. Кто знает, может, не все пожгли и порубили северные черные воины в незапамятное время? Может, этот моховой ковер вел свою родословную прямо от тех, самых первых на земле мхов? Неисчислимые века вставали вокруг мякши в этот предрассветный час и смотрели на него с надеждой своими огромными, бездонными вездесущими глазами. Их взгляд и встречал, и провожал каждый его шаг внимательно и грустно. Эти века ничем не могли помочь ему, но в них, прошлых и недвижных, был растворен он, нынешний и движущийся, и с его движением смотрели в темное грядущее они. Этим утром в первый раз осознал Мирко смысл их союза, и с тех пор бездонная и холодная вечность нашла приют в его сердце, согретая его теплом.
Он вышел к обрыву. Пар поднимался над черной бегучей водой реки. Слева крутым откосом поднимался северный берег, весь седой от туманной росы. Заросли уходили прямо в лиловое небо, сливаясь с ним. Южный берег затих в ожидании зари. Смутно белели стройные стволы берез, уходящие за поворот реки. Дальше все скрывалось в густом молочном тумане. Там лежала новая дорога, предстоящая Мирко. Он посмотрел поверх леса, на восток. Стайка легких облачных куделей, где‑то далеко плывших над лесным простором, едва заметно подсветилась снизу золотисто‑розовым сиянием. Это были предвестники солнечной колесницы, первая улыбка нового дня. И Мирко улыбнулся в ответ. Сколь бы ни любил он Рииту, как бы ни влекло к себе ее живое тело, как бы ни были близки ему людские радости и горести, в душе его всегда оставался этот свет холодной красоты – любовь к небу и звездам, камням и облакам. Туда уходил он от всех, там оставался властителем мира грез, там находил сладкий покой. Эта любовь была самой дорогой его любовью.
Мирко повернул направо, опять углубившись в лес. Мох здесь был толст и мягок и в то же время упруг. Ноги тонули в нем, но не проваливались, как в снегу или в болоте. Пройдя немного, он вышел к огромному – в полтора человеческих роста – валуну, похожему на вросшего по плечи в землю великана. Выглянув из‑за его окаменевшего плеча, Мирко увидел ту самую заводь, где причалил позавчера лодку. За каменной грядой неслась Смолинка, а в затоне только мелкие редкие волны тревожили водную гладь. Мякша спрыгнул с невысокого обрыва в рыхлый чистый песок. Прямо за его спиной – и как он вчера этого не приметил! – в красной скале чернел прямоугольный проем. Каменная балка, поддерживающая свод, точно притолока, была покрыта незнакомыми буквами, и в то же время знакомыми Мирко: именно они были вышиты на повязке дяди Неупокоя, золотом по синеве. Знаки на камне отличались по форме: те были мягкие, округлые, небесные, эти – твердые, рубленые, земные. Не всякий, даже увидев их рядом, нашел бы сходство. Но для Мирко надпись на повязке у дяди была столь знакомой, что никаких сомнений не оставалось: буквы – те же. Мирко вспомнил рассказ деда Рейо о том, как получил дядя эти письмена, вспомнил речи колдуна про арголидскую веру, вспомнил твердость характера дяди. Овеянные древней тайной, непонятные слова проступали сквозь предрассветный туман, как сквозь завесу времени. Загадочная, манящая темнота подземного хода притягивала Мирко, и он, не будучи в силах противиться ее зову, шагнул в проем.
В подземелье было прохладно и сухо. Пол и стены были гладки, словно тщательно подогнанные и хорошо вытесанные доски пола в мякшинской избе. Ни капли сырости не проникало сюда снаружи. Как уж удалось это строителям прошлого, Мирко и не пытался догадаться. Мякши не строили из камня. Не делали этого ни полешуки, ни полянины. Только хиитола поднимали избы на каменный подпол, но тем все и ограничивалось. Впереди была темнота, но Мирко не боялся. Он уверенно шел ночью по лесному бурелому, а уж на ровном полу только пьяный мог не устоять.
Мирко оглянулся назад, посмотреть, как это виден берег из подземного хода. И обмер: позади ничего не было! Проем исчез. Он очутился в полной темноте.
Для порядка он протер глаза, закрыл и открыл их, помотал головой, ущипнул себя больно – ничего не помогало. Выход исчез без следа. Рука Мирко потянулась к карману за кресалом, но тут же и остановилась. Зажигать‑то было нечего! Еще не понимая, в каком затруднительном положении он очутился, Мирко сделал несколько неуверенных шагов назад, туда, где только что был вход в подземелье, но вдруг что‑то заставило его остановиться. Мирко не понимал что, но что‑то было впереди него, некий рубеж, который нельзя было перейти просто так. Предчувствие, подобное этому, испытал он, когда мальчиком еще забрел в поисках отбившейся от стада овцы в ложбину между холмами. По дну ее, в зарослях боярышника, журчал по гальке ручеек. Ложбинка уходила вправо, заворачивая за холм. Помешкав немного, Мирко решил идти вниз по течению ручейка, повернул вправо и тут же увидел пропажу. Овца стояла в ручье и пила воду, до нее было всего каких‑то двадцать саженей. Мирко стал осторожно подбираться к беглянке, чтобы не спугнуть ее резким движением. Овца же тем временем принялась пощипывать травку. Трава в том месте действительно выглядела на редкость сочной, зеленой и красивой. На полпути между мальчиком и животным ручей, словно сквозь ворота, пробегал между двух каменных столбов. Конечно, это были никакие не столбы, а просто два высоких, продолговатых и довольно неровных валуна, но и за невысокие столбы их тоже можно было принять. Дойдя до одного из них, Мирко спрятался, моля праотца‑щура, чтобы непослушная овца не ушла еще куда‑нибудь. Выждав немного и решив, что пора уже выйти из своего укрытия, он вдруг услышал звуки музыки: кто‑то там, внизу, у ручья, заиграл на пастушеской дудочке, да так умело и красиво, что заслушаешься. Но, послушав немного, мальчик понял, что песня вовсе ему незнакома, да и вообще она не мякшинская. И лады, и переходы, и сам строй мелодии – все было иным, незнакомым и оттого одновременно заманчивым и пугающим. Мирко знал всех пастухов в Холминках и по всей округе – никто из них не пас здесь свои стада, и не умели они играть таких песен. Однако звуки усиливались и явно приближались, и Мирко, желая остаться незамеченным и увидеть сначала того, кто же это такой ходит здесь с дудочкой, опять отступил за камень.
И вот из высоких тростниковых зарослей на залитую солнцем лужайку вышла девочка, такая же, как и Мирко, – лет двенадцати‑тринадцати. Мякша аж рот открыл от удивления. Всех девчонок и мальчишек в Холминках и на десять верст окрест он мог не то что перечислить поименно, но и сказать, кто у кого родители и кто когда последний раз расшиб коленку или выиграл бег наперегонки. Эту девочку он видел впервые.
Начать следовало с того, что одета она была очень странно: на ней была рубаха, только очень непонятная: рукава короткие, едва до середины плеча, пояс собран и заужен, а ворот глубоко вырезан. Подол же рубахи не доставал девочке и до колен. Легкий плащ, заколотый серебряной фибулой, обвивал ее шею и плечи и ниспадал за спину. Шею украшала серебряная гривна, собранная из многих пластинок, украшенных чеканным узором из цветков и листьев. Удивительно было и то, что по вороту ее зеленой, как трава, рубашки шла тонкая золотая вышивка: по рукавам она была сделана широкой каймой, со всякими сказочными цветами, те же узоры украшали и подол. Загорелые ноги девочки, стройные и легкие, были босы. Копна густых длинных и мелко вьющихся волос светлым золотом сбегала на плечи и голубой плащ. Лицо ее, простое и в то же время удивительно прекрасное, светилось тихой радостью. Так неожиданно свежим и чарующим предстает вдруг скромный полевой цветок, озаренный ласковым солнечным светом. Мирко засмотрелся на нее и думать забыл о потерявшейся овце.
Меж тем незнакомка вышла на середину лужайки, продолжая играть. Дудочка ее, правда, была немного странная – длинная, с отверстиями, которые девочка проворно и ловко поочередно закрывала тоненькими белыми пальчиками. Сначала она играла радостную песенку, под которую славно шагать полевой дорожкой, слушать жаворонка или кузнецов. Потом полилась грустная, щемящая мелодия, будто уходило что‑то безвозвратно, как ясный день, как лето, как детство, уплывая небесным облачком, оставаясь только в воспоминаниях. Закончив эту песню улетающей ввысь нотой, девочка заиграла плясовую, да такую быструю и зажигательную, что ноги сами шли в пляс. Девочка, видно, и сама не устояла, уступив собственной музыке: положила дудку на камень и закружилась в незнакомом Мирко танце, сочетавшем плавные переходы, подскоки и красивые движения рук. Что самое чудесное, музыка не смолкла, когда девочка отложила дудку, а продолжала звучать, доносясь откуда‑то отовсюду.
Мирко так и подмывало выскочить из‑за камня да пуститься в пляс там, на лужайке. Он знал, что вряд ли сможет повторить те же движения, и не потому, что был неуклюж и не умел танцевать, просто в Холминках плясали по‑другому. Но мальчик не трогался с места. Что‑то мешало ему – то ли стеснение и боязнь неловкости, то ли что‑то не свое, чужое в этой музыке и в этой девочке. Словно кто‑то скомандовал ему: «Нельзя!» – и он стоял, схоронясь за камнем, как волчонок, которого не выпускают до времени из логова в цветной и манящий мир. А девочка, видимо уставши, остановилась, запрокинула голову, посмотрела на золотое круглое солнце и улыбнулась ему, подняв кверху тонкие руки. Потом она подбежала к камню, нагнулась взять дудочку и замерла, словно почувствовала, что кто‑то подсматривает за ней. Она мгновенно обернулась, и глаза ее встретились с глазами Мирко – а он уже и не думал прятаться, все равно было поздно. Несколько мгновений смотрели они друг на друга, а потом девочка вдруг засмеялась, выпрямилась и помахала мякше рукой. Потом подошла к овце, которая, не обращая на плясунью никакого внимания, улеглась на пышную траву. Девочка присела рядом, погладила кудрявое мягкое белое руно и сказала животному что‑то на ухо. В безмятежных и бездумных глазах овцы мелькнуло какое‑то подобие понимания. Она поднялась на передние копыта, потом выпрямила задние ноги и, мелко переступая, пошла туда, где стоял Мирко. Девочка же снова засмеялась, опять помахала рукой – то ли овце, то ли Мирко – и пошла обратно, по направлению к тростникам, откуда и появилась. Уже у самых зарослей она обернулась еще раз, подняла руку, заслоняясь от солнца, и крикнула что‑то на непонятном языке. Мирко разобрал только отдельные звуки, потому что налетевший внезапно порыв ветра отнес в сторону звук ее голоса. Мирко, не отрывая взгляда от тоненькой фигурки в зеленом и голубом, – платье почти сливалось со стеной тростника, надеясь, что девочка еще видит его, приложил ладони к уху, показывая тем самым, что не расслышал. Тогда она, переждав ветер, сложила ладони полумесяцем и поднесла ко рту, чтобы звук был громче: «Дален Гоир!» – донеслось на этот раз четко до Мирко. Она словно хотела пояснить этим что‑то. Девочка в последний раз махнула ему рукой и скрылась.
Долго еще стоял он, открыв рот, не замечая даже, как овца, на поиски которой было затрачено столько сил и времени, подошла и стала рядом, ожидая, пока ее поведут обратно. Девочка исчезла, смолкла музыка, даже яркая зелень травы как будто побледнела, даже воздух стал менее прозрачен, но ощущение праздника лета не покидало его. Он даже прошел все‑таки меж двух камней‑ворот и вышел на лужайку. Ничего не было на ней особенного: трава, васильки, колокольчики и одуванчики. Все, что казалось изумрудным и разноцветным, оказалось серо‑зеленым и выгоревшим на солнце. И только на песке, около камня, где положила девочка дудку, остался маленький след босой ноги, доказывающий, что все виденное не было сном.
Мирко ничего не оставалось делать, как ухватить овцу покрепче за шерсть и вести ее сначала рядом, что было неудобно, а потом гнать домой, непрестанно думая о происшедшем.
Не раз после – и летом, и осенью, и зимой даже – приходил он на это место, стоял за камнем, ожидая, не появится ли еще солнечная плясунья, но никогда больше этого не повторилось. Мирко сначала очень сокрушался, а потом все забылось как‑то, стерлось, отступило, и вот теперь воскресло снова внезапным ощущением.
На всякий случай он вытянул вперед руку – ничего. Потом развел руки в стороны – они уперлись в ровные стены коридора. Подозревая, что впереди обрыв, он лег на пол и пошарил впереди рукой – ничего: гладкий гранитный пол без малейшей трещинки. Он даже прополз немного вперед, но и намека на то, что впереди зияет провал, не было: ни сквозняка, никакой другой перемены в воздухе. Однако опять, как и тогда, кто‑то невидимый и авторитетный остановил его: «Нельзя! Рано! Не время! Постой!» И Мирко понял, что он действительно должен повременить, отступить, хотя другая половина существа его стремилась вперед: «Шагни, посмей, и получишь то, что тебе нужно!» Мышцы его напряглись, дрожь нетерпения пробежала по телу, и он уже совсем было решился сделать этот шаг, но вдруг понял, что идет по подземному ходу совсем в другую сторону. Досада и сожаление грызли его, но он не повернул.
Как и говорил Реклознатец, лаз медленно и полого, но неуклонно поднимался. По‑прежнему сух был недвижный воздух, по‑прежнему ни выбоины, ни шероховатости не было на отшлифованном полу. Вскоре впереди забрезжил серый свет – выход был близко. «Как же так получилось, что обратный путь исчез?» – думал Мирко. Страха он не испытывал – было сладкое волнующее чувство предвкушения неизвестного, но он одолел его, и еще некоторого удивления и растерянности. Свет приближался быстро, и вот Мирко уже встал на краю действительно обрыва. Был это, конечно, не обрыв, а тот самый колодец, куда заглядывал Мирко, набирая воды, накануне поутру. Заметно посветлевшее небо светилось в квадратном отверстии на неизвестной высоте, и крупные белые звезды сияли на небе этого утра сквозь темноту колодца. Никакого хода дальше не было. Мирко догадался, что где‑то по ходу коридора он пропустил ответвление, ведущее как раз в подпол избы на срединной поляне острова.
Он еще раз взглянул на звезды, еще раз – считая с детства – поразившись странностям этого мира: чтобы увидеть ночные светила днем, надобно было лезть под землю. Вдруг он увидел, как кружась медленно в непонятном танце, сверху падает что‑то легкое и маленькое.
Он вытянул руку и схватил едва заметную тень. В руке зашелестел сухо тонкий лист. Это был лист дуба, и, как удалось заметить Мирко, уж не зеленый, как летом, и не золотистый, как по весне, а истонченный, отживший, медный и ломкий.
Близкая осень вновь напоминала о себе – здесь, в середине зарева‑месяца. И как только получилось, что этот единственный, наверно, на всем острове осенний к лист упал именно сейчас, именно в этот колодец и именно в подставленную ладонь Мирко? Да, пора было уходить. Скоро и стаи птичьи, окрепнув и набравшись сытости, потянутся с севера, пролетая высоко над головой и зовя за собой, словно подгоняя: отстал, отстал!
– Это сейчас он один, а по рюеню да листопаду‑месяцу столько повалит, что вся вода внизу от листьев желтой будет! – послышался чей‑то влажный глубокий женский голос.
Мирко чуть не свалился в колодец.
– Кто здесь? – крикнул он.
Тишина была ему ответом. Он взглянул вниз, в темную глубину. Маслянистым и черным колыхалась там вода, едва слышно плеская о стены. Он взглянул вверх, но и там по‑прежнему лишь звезды смотрели с утреннего неба.
«Может, это сама река сказала? – подумал Мирко. – Реклознатец говорил ведь с ней. Только что это она ни с того ни с сего по‑мякшински?»
Повременив еще, он ничего не дождался и отпустил лист вниз, в колодец.
– Пусть вода твоя всегда светлой будет! – пожелал он реке, обратившись вниз, и, держась левой стороны, где, по его разумению, быстрее всего мог случиться боковой проход, пошел назад.
И точно, не сделал он и двух десятков шагов, как рука его ушла в пустоту. Он повернул, коридор опять стал подниматься и вскоре кончился деревянной дверью, которая не была заперта. Толкнув ее, Мирко оказался там, где и рассчитывал с самого начала. Тихо поднялся он по всходу и приподнял крышку. Колдун спал на лавке на боку, отвернувшись к стене. Черный кот, лежавший у него в ногах, поднял черную морду, вытаращил зеленые зенки и, узнав Мирко, спрыгнул на пол и подбежал к мякше. Мирко сколь возможно бесшумно выбрался из подпола, приласкал кота и так же осторожно прокрался к двери. Было еще очень рано, а он хотел осмотреть вторую, западную половину острова, пока Реклознатец спит.
Но на западной половине никаких чудес не случилось – или Мирко просто был уже сыт чудесами и глаз отказывался их заметить? К слову, эта половина поросла больше лиственными деревьями, и Мирко, хотя и был мякшей, все же не обладал умением Реклознатца убедить растения дать ему дорогу, и прогулка его несколько затянулась. Когда Мирко возвратился наконец к избе, колдун был уже на ногах.
– А я‑то думаю, куда это ты подевался? – приветствовал его старик. – Сейчас завтракать сядем, – продолжил он так, будто и не было долгого вчерашнего дня.
– Дядя Реклознатец, а кто из колодца со мной говорил? – брякнул немного запыхавшийся Мирко вместо того, чтобы поблагодарить хозяина
– Вот оно что, подземным ходом прошел? – догадался старик. – И еще рядился вчера, что это ему такое почтение. Да другого такого охотника до чудес еще поискать надо. Ну а кто охотник, тому и зверь. И как, пустил тебя ход обратно?
– Нет, дядя Реклознатец, не пустил. А ты почем знаешь?
– Мне ли не знать, – усмехнулся старик. – Почему так, сказать не могу, а вот что за этим следует, растолкую: значит это, нет тебе назад дороги. Выбрал ты свою стежку, и с нее теперь не сойти. Никак.
– Как же это получается, дядя Реклознатец? – изумился мякша. – Выходит, я с этого утра сам себе не хозяин? Теперь только тропкой следовать? Ну а ежели оступлюсь?
– Это запросто, – согласился старик. – И утонешь, как в трясине, – добавил он тут же, что прозвучало не слишком заманчиво. – Не бойся, хозяин себе сам будешь, коли на эту дорогу ступил. Вот по этой‑то причине и не свернешь никуда, не отступишь назад. А оступиться просто, а еще столкнуть могут.
– Мудрено говоришь, – покачал головой Мирко. – Я и вчера мало понял, а ты и сегодня загадки загадываешь. Ладно, чему быть, того не миновать. Доля, знать, такая. А…
– А из колодца – это повезло тебе, – понял следующий вопрос парня колдун. – Это сама река с тобой говорила. Редко такое случается, но бывает.
– Это ты ее научил? – спросил Мирко, вспомнив, как колдун говорил со Смолинкой.
– Не‑е‑т, – открестился тот. – Она всегда говорить умела, только надо было ее язык понять. Я понял, а она по‑моему научилась немного. Только что ей с людьми говорить? Для нее язык наш бедный, разговоры пустяшные, век наш – для нее миг. А тебе отозвалась. Настроение, знать, у нее такое было.
Мирко совсем ошалел. Сегодня Реклознатец опять повернулся к нему другим боком. У него заговорила и оказалась имеющей свой характер и настроение сама река, а не водяной, а жизнь стала зависимой не от прочности нитки, что прядут доля и недоля, а еще и определенной раз и навсегда, то есть выходит, от тех же доли и недоли независимой? Мирко совсем запутался и подумал, что и дороги, бывает, забрасывают и кладут на новом месте, не то что там какие‑то тропы – мелочь.
– Спасибо за науку, – только и оставалось ответить Мирко.
– Ну вот и хорошо, – порадовался чему‑то колдун. Был он сегодня в нарядной красной рубахе, бороду расчесал, будто гостей ждал. – А теперь все же завтракать пошли.
За столом колдун дал Мирко еще несколько наставлений на предстоящую дорогу и предупредил:
– Теперь через три‑четыре перехода в людных местах окажешься. Страшиться там вроде нечего, а все же ухо востро держи. Я это о том случае, когда охотники на тебя напали. А в пустоши и того внимательнее будь. Хоть и не знаю ясно, кто таков всадник, а достанет он издалека, коли захочет. Когда охотники явятся, тебя кони твои упредят, да и собака. А вот в толпе смотри не заблудись, не потеряйся, на нож предательский не напорись. Он, впрочем, что… – махнул рукой колдун. – Сам все знаешь. Такие слова говорить – что на камнях пшеницу высеивать.
Когда они закончили трапезу и Мирко вышел во двор сделать последние приготовления к походу, над ним раздался знакомый вороновый крик.
– А, вернулся! – обрадовался Мирко как старому знакомому ворону колдуна. Тот, как позавчера, сидел на нижнем суку дуба и, наклонив лукаво голову, смотрел проницательным черным оком. «Вот такого бы спутника себе, – подумал Мирко. – Уж точно не пропадешь».
– Ну что, пойде… полетишь со мной? – шутливо спросил он у птицы.
Ворон выпрямился и вытянул немного шею, глядя на Мирко, словно понимал, о чем тот спрашивает. Затем вместо ответа издал невразумительное «кра‑ра» и, тяжело взмахнув крыльями, снялся с ветки и полетел в сторону затона на южном берегу. Спустя немного времени он вернулся и, усевшись на желоб крыши, громко постучал клювом по причелице и опять каркнул, должно быть призывая колдуна, желая ему что‑то сообщить. Реклознатец вышел из избы, поднял голову, перемигнулся с вороном.
– Ага, – довольно сказал он. – Вот и паромщики прибыли. Будет тебе переправа, – обратился он к Мирко. – Все снарядил али как? Может, еще что напоследок узнать желаешь?
У Мирко все было готово и проверено. Гусли и мечи лежали в чехле, бусина и подаренная Хилкой фибула – в кармане. И тот белый вышитый папоротниковым листом платочек. Мирко посмотрел на колдуна, и слова сами соскочили с его языка:
– Кто ты, дядя Реклознатец? Сегодня ты один, завтра иной? Да разве ты просто колдун? Нешто я колдунов да кудесников никогда не видел?
– Разве я тебе не говорил уже, – откликнулся колдун, и невечерние звезды – те, которые зрел Мирко ранним утром из глубины колодца, – опять зажглись в глазах Реклознатца как отблеск того огня ушедших эпох, что горел в этих глазах позапрошлой ночью. – Разве есть колдовство вообще? Видно, и впрямь силен всадник, коли первослово колдовством зовется. Я тот лишь, кто слово это хранит да былые пожарища разгребает, из золы его восстанавливая. Разный я, говоришь? Что ж, немудрено. Видел, как свет солнечный сквозь льдинку проходит? На разноцветные лучики дробясь, что радуга? Так и я. Нешто не объяснял я тебе, что нет в человеке .ничего само собой появляющегося. Все он из мира берет, а другие уж лучики цветные видят, чрез него прошедшие. Так и я, так и ты, и все люди. Только один к свету льнет, а другой от него, как от черного поветрия, хоронится. Значит, не зря я к словам так прикипел, что ты меня таким видишь. Значит, правильно я думаю, что первое слово и есть свет. Вот и вся недолга, Мирко Вилкович. Присмотрись – сам увидишь.
– Откуда ж свет тогда, дядя Реклознатец? Значит, самое первое слово было, от кого все?
– И так Мирко, и тут же нет. Должно оно быть, не может не быть. А только смотри, сколько всего вокруг – множества неисчислимые, и столько ж слов – для каждой былинки имя есть. А жизнь‑то человечья коротка, Мирко. Вот и должен я был выбрать: то ли первое слово искать, как жар‑цвет в купальскую ночь, то ли каждый цветок в лесу да в поле собрать да в сад‑ярий, как вы мякши говорите, высадить и любоваться да вникать.
– И что ж ты выбрал? – спросил Мирко, догадываясь уже об ответе. – Отыскал жар‑цвет?
– Нет, Мирко Вилкович, – покачал головой старик и развел руками. – Не угадал ты. Думал и я цветок волшебный отыскать, да в лугах милее оказалось, пусть и земные они, а не в небесном острову. Да и надо ли жар‑цвет отыскивать, коли свет его и так во всем горит?
– Да ведь тогда ты разом все имена бы узнал и все на свете как надо исправил! – удивился Мирко. – Или разве тебе не по силам поиски такие?
– Нет, Мирко, не надо мне белый свет под себя переделывать, – спокойно и мудро отвечал колдун. – Я и от бусины твоей откажусь, хоть ты мне ее в самый добрый праздник в подарок принесешь. Не в том моя сила нужна. Я – хранитель да собиратель. А жар‑цвет многие искали и сейчас ищут. Да и ты не этим ли занят? Только мыслю, один жар‑цвет не больно много даст. Тот только славен будет, кто одно с другим соединить сможет: и жар‑цвет в ладони поутру принесет, и любую травинку самой темной ночью припомнит.
– Да разве по силам такое человеку, разве успеть? – изумился Мирко.
– Кто знает, – молвил колдун. – Может, и не успеть. Может, и богу не всякому успеть, а может, и вовсе никому. Кто бы ни был он, великая любовь ко всему в нем жить должна, тогда только… – Старик замолчал. – Больше ничего тебе не скажу, Мирко. Я и сам не все верно знаю, о чем ныне с тобой говорю. Разве можно ответить истинно, кто ты есть? Наоборот, сам у всех об этом всю жизнь спрашиваешь. Коли дают ответ – вот и радуйся. А теперь тебе идти пора. Гляди, Белый твой уж на месте пляшет. Ишь, не терпится!
– Спасибо тебе, дядя Реклознатец! – Мирко в пояс поклонился старику. – И за науку твою, и за свет, и за тепло сердечное. Неправда, что нет тепла от знаний твоих.
– И тебе спасибо, Мирко, что выслушал все, за любопытство твое спасибо. Ты, коли захочешь, даже если и нет у тебя ничего сейчас, только захочешь – и любая нелепость сбудется, потому что сам до того доходишь, чего тебе хотеть, а не других слушаешь. А что до знаний моих, то не прав ты здесь, Мирко Вилкович. Нет в них тепла никакого. Они даже не солнце зимнее – то все же греет немного. Они что сполохи над Снежным Полем: яркие, светлые, да холодные. И много тебе еще от того холода и жарким летом мерзнуть доведется, – грустно и ясно прорек колдун. – Но не буду тебя прежде времени огорчать. Мыслю, до того еще немало у тебя горячего времени будет. А теперь уж пошли. Паромщики заждались. – И он, не дожидаясь больше ответов, первым шагнул на тропку, сбегавшую к бане и затону.
Ворон тут же снялся с желоба и последовал за колдуном, то обгоняя человека, то возвращаясь и кружась над ним.
Мирко задержался и оглянулся последний раз на этот дом, на могучий дуб и его белую неотрывную спутницу.
«И почему колдун не „у дуба" место назвал, не островом, а „у дубовых ягод"? – подумалось Мирко. – Или он себя как дубовые ягоды понимает: жар‑цвета не ищу, сам со светом не тягаюсь, а только собираю да сохраняю от других?»
Но раздумывать было уже некогда. Мирко успел еще погладить белую тихую козу, потрепать по мягкой, нагретой солнцем шкурке вылезшего погреться на порог кота и поспешил вслед за Реклознатцем. Кони, обрадованные дорогой, бодро зацокали за ним, и Пори радостным ворчанием приветствовал замысел хозяина. А Мирко меж тем с грустью оставлял волшебный остров, волшебную поляну и волшебный колодец. Что б там ни говорил старик, а колдовство здесь жило – самое настоящее.
Картина, открывшаяся Мирко, когда он вышел из леска на песчаный берег, была удивительна: колдун стоял у самой кромки воды и говорил что‑то на непонятном басовитом и очень каком‑то основательном, делово звучащем языке. Вкруг него двойным кольцом расселись без малого десятков пять небольших мохнатых зверей с огромными плоскими хвостами, двумя длиннющими зубищами в верхней челюсти и такими же в нижней, блестящими умными черными глазами, широкой и плоской головой с маленькими ушками. Это, конечно, были бобры, великие речные строители. Но на такой быстрой и довольно широкой реке и в таком числе Мирко видел бобров впервые. Звери сидели на пятипалых когтистых задних лапах, опираясь на свои удивительные хвосты, а передние держали аккуратно перед собой, вытянув мордочки и внимая колдуну. У берега слегка покачивался на спокойной воде большой плот, сработанный из мягкого дерева – тополя. По бокам плота были устроены деревянные дуги наподобие части конской упряжи – две с одной стороны, одна с другой.
– А вот и Мирко Вилкович, – указал бобрам на мякшу колдун. И хотя слова эти были произнесены на вполне человеческом языке, бобры как один повернули головы туда, куда была направлена рука колдуна. – Доставай‑ка, Мирко, хомуты. Пускай кони потрудятся, бобрам помогут. А они коням, – добавил колдун.
Тут Мирко понял замысел колдуна. Тому, конечно, не хотелось заново останавливать Смолинку, а может, и сил сейчас не было на такое, а течение слева от острова и в заводи не было столь шибко, как в правом, северном рукаве, и плот с помощью коней и речных строителей легко мог быть доставлен к южному берегу. Пока Мирко трудился, объяснял коням, что к чему, бобры собрались вместе и внимательно следили за всем.
– Как же мне их‑то отблагодарить? – спросил мякша, когда все было готово.
– Ничего им не надо, – отвечал колдун. – Бобра не убивай да ручей бобровый мутить не давай впредь – вот и вся твоя благодарность.
– Да как же они узнают? – не понял Мирко. – Я ведь далеко уйду.
– Они узнают. Через воду. Вода‑то всюду есть, я думаю, – пояснил Реклознатец. – Что ж, Мирко, прощаться станем? Или до свидания друг другу скажем?
– Не знаю, дядя Реклознатец, – смутился мякша. Смутился тем, что колдун вдруг заговорил с ним как с равным себе. – Не могу обещать ничего. Только пускай будет до свидания.
– Пускай, – согласился колдун. – Помни: путь обратный – не всегда попятный. Непосильную ношу на плечи не бери. Вернуться тебе есть куда, а потому уже жил не зря. Впрочем, тебе не до того теперь. Ступай, ищи свою красу ненаглядную и счастлив будь, коли найдешь.
Мирко взошел на плот и тронул Белого, запряженного первым с правой стороны плота. Конь мотнул головой и пошел в воду, вороной и гнедой тоже двинулись.
Колдун подал знак бобрам, и те, один за другим спустившись в воду, быстро поплыли, догнали плот, и сотня маленьких, но цепких сильных лапок повлекла суденышко к выходу из затона. Узкая сначала полоска воды между островом и плотом быстро ширилась.
Колдун стоял на берегу – высокий, седой, статный, в черной рубахе, а ворон умостился у него на плече и, приняв излюбленную позу – склонив голову на бок, поглядывал вслед Мирко хитрым и умным птичьим глазом. Сзади поднимался единым вековым гранитным камнем остров со своими праотцами‑деревьями, сочной зеленой травой и подземными тайниками, говорящим колодцем и черным проемом в скале, под которым в середине меж другими начертан был знак.

Как плоть моя ни мала,
А только зубом неймет.
Любая злая стрела,
Меня не тронув, уйдет.
Охотник вздрогнет, шепнет,
Мол: «Чур меня! Волкодлак!»
Простого он не поймет:
Душа бессмертна, дурак!

По весям и городам
Мы ходим с нею поврозь –
На ней и шрамов, и ран,
И вдоль, и вдаль, и насквозь,
А сколько пуль напролет –
Устанешь шкуру латать! –
А сыть стоять не дает
И не велит даже ждать.

На тонкий выскочит лед
До кромки талой воды –
А та сладка, будто мед,
Хоть солонее беды.
Чудна ее круговерть,
Хмельней, чем песня и кровь.
Она сильна, ровно смерть.
Она зовется любовь.

IX. ВЕЛИКАЯ ЧЕТЬ

И вновь ты путник на дороге. И она твоя, и ты не в силах от нее отказаться. И верста за верстой исчезают позади, а все же впереди еще большая часть. И вот уже непонятно, кто кого избрал: ты дорогу или она тебя. И уже неясно, кому обязан ты своими победами и неудачами: самому себе или избранной дороге. Но разве это важно? Через некоторое время это перестает волновать тебя: ты срастаешься с дорогой, и это называется судьбою. То ли ты движешься, то ли стоишь на месте, а время все быстрее проносится мимо тебя, и все отступает назад и не возвращается. А цель, данная тебе, кажется уже смешной, потому что она чересчур велика для одного, и чтобы достичь ее, надо пройти не несколько дорог, а прожить несколько жизней и идти по нескольким дорогам одновременно. А твоя маленькая цель, к которой ведет твоя дорога, что сужается с каждым, шагом, кажется совсем незначительной, и становится не то что бы обидно за зря потраченную жизнь, а за то, что она могла быть иной. Где‑то в высоте сияет новое солнце, но оно для тех, кто пойдет после тебя другими дорогами. Но кто знает, может, именно твой путь был верным? Кто знает, может, новое солнце  – это рыбья чешуя, блестящая в отраженном зеркалом свете? Никто не может отнять у тебя права верить в своих богов, и никто не отнимет у тебя права быть правым. Пусть встарь все было лучше, в грядущем все будет иначе, но ни тогда, ни потом люди не знали и не узнают того, что было твоим. Ты уносишь с собой свою частичку мира, ты – ее хозяин, она твоя, а спешащим на смену можно снисходительно отдать право на все, непройденное тобой, – тебе‑то все это уже ни к чему. 

Берег острова быстро отдалялся, и фигура высокого старика с вороном на плече уменьшалась. Вот колдун последний раз махнул Мирко рукой и пошел туда, где темнел вход в подземный коридор. Ворон черной точкой взмыл вверх, сделал круг и скрылся в лесу. Подойдя к порогу, Реклознатец не обернулся, не остановился, а просто вошел туда и канул, как пропал.
«Вот и распрощались», – грустно подумалось Мирко. Сколько же прощаний всего за несколько дней, и каждого надо было бы избегнуть, и при каждом лучше было бы остаться, чем расстаться, а не получалось. И все будто недоставало чего‑то, что‑то было недосказано, словно какую‑то важную частичку себя не успевал передать Мирко этим людям.
Плот тем временем достиг южного берега и ткнулся в свисающие ветви прибрежных кустов. Лошади стояли на илистом дне. Мирко перебросил на берег вещи, выпряг коней, и те, пофыркивая и отряхиваясь, поднялись на тот берег, где еще ни разу, наверно, не были. Не был здесь, понятно, и Мирко. Бобры удерживали плот на месте, ожидая, пока человек покинет его. Мирко посмотрел на умные мокрые мордочки зверей. В них не было ни корысти, ни ожидания оплаты – одно любопытство и участие. Пори уже отправился на обследование новых охотничьих угодий, а Мирко все не сходил на берег. Не мог он не одарить зверей хоть какой‑никакой малостью, а потому взял мешочек с сухарями, развязал и оставил на бревнах плота, а уж после покинул его. «Бобры откажутся, будет Смолинке треба. Что бы там Реклознатец ни говорил, я покуда с реками беседовать не умею, и потому на таком языке с нею изъясняться лучше». Но звери не отвергли подарок. Аккуратно, не ссорясь, не толкаясь, подплывали они к мешочку и в строгой очередности брали в лапки свою долю, пока прочие удерживали плот на месте. Когда, наконец, последний зверек получил свое, в мешочке осталось совсем немного. Тогда, будто бы по общему согласию, на плот снова вылез бобр, бравший угощение первым, – Мирко запомнил его по необычному сероватому воротнику вокруг шеи. «Старший» спихнул мешочек в воду, словно угадав намерение человека. После этого «паромщики» отпустили плот и подались каждый в свою сторону: кто на берег, кто вверх, кто вниз по течению, кто через реку обратно. Плот, не в силах сразу отлепиться от берега, покрутился несколько раз на месте, потом его развернуло течением, проволокло вдоль берега, потом быстрина подхватила его, и он скрылся из глаз. Последняя ниточка, связующая мякшу с севером, оборвалась. Можно, конечно, еще было покричать колдуна, попроситься обратно, повернуть. Да только зачем? Мирко даже смешно стало от таких мыслей. Ноги уже сами несли его дальше: к новой дороге, к новому ночлегу, который тоже не будет последним.
Мирко опять повел коней в поводу – вокруг были сплошные заросли. Если кто и приходил к колдуну с южного берега, то сплавлялись они вниз по реке – на юг и запад поселений хиитола в Чети дальше не было, а потому и прямой тропки от Смолинки до старого ее русла искать было бесполезно. К несказанному своему удивлению и радости, Мирко обнаружил, что после посещения колдуна стал не только слышать речи растений, но и даже как‑то понимать их, и даже, сам не сознавая того, говорить с ними, предупреждая о своих намерениях. И густой кустарник не лез нарочно прямо поперек пути, и корни и ветви меньше цеплялись, колючки словно прятались куда‑то, и деревья не тыкали неожиданно в лицо низким острым сучком. Берег поднимался вверх незаметно, под ногами то и дело хлюпалавода; пробираться через заросли, несмотря на некоторую их благосклонность, было все же тяжеловато. К тому же надоедали комары, а коням не давали покоя слепни. Только пес чувствовал себя как нельзя лучше, рыская вокруг, то забегая вперед, то появляясь вдруг сзади. Уши его стояли торчком, кожаный нос вынюхивал что‑то, серая шерсть сделалась от росы влажной и красивой, пушинка к пушинке. Солнце поднималось в чистом небе. Начинало парить.
Мякша не заметил, как одолели они вершину того бугра, что отделял прежнее русло от нынешнего. В ольшанике появились голубые просветы – это сквозило небо через начавшую редеть растительность, и вот уже путники оказались на опушке, густо поросшей иван‑чаем и горечавкой. Здесь и вправду никто не ходил – травы стояли сплошняком, высокие, никогда не видавшие ни косы, ни колеса. Мирко взобрался в седло и увидел, что дальше начинается довольно глубокая, но уже сильно заросшая балка.
«Вот уж куда и колдун бы не полез без нужды!» – подумал он, взирая с высоты на сплетение ольхи, волчьих ягод, осоки, крапивы и еще множества других трав и кустарников. Но зато между опушкой и балкой, как раз над спуском, тянулась настоящая дорога, по обочинам которой росли огромные старые липы. Мирко выехал на дорогу, подковы Белого звякнули по каменным плитам. Так вот оно что! Дорога была мощеная, потому осталась существовать, на века пережив тех, кто ей некогда пользовался. Конечно, травы и время сделали свое дело: плиты растрескались, раскрошились, раздвинулись, между ними вылезала упорная камнеломка, а за ней – другие отряды травяного воинства. Ехать но этому пути на телеге было теперь невозможно, зато для верхового это была отличная дорога, если не гнать во весь опор.
Солнце поднялось уже высоко, туман рассеялся, и воздух стал так прозрачен, что при желании можно было рассмотреть даже отдельные листочки на той стороне балки. Легкий ветерок тихонько шевелил ветви деревьев, и липы, как задумчивые старцы, перебирали свои листья‑воспоминания, чуть слышно шепча об ушедшем. Деревья, однако, никак не были старше самой дороги. Скорее всего, путь этот забывали, а потом обновляли и восстанавливали не единожды, а липы были высажены последними хозяевами. Неважно, кем были эти люди, но за липы их стоило похвалить: деревья давали пусть редкую, но обширную тень, где тело немного вздыхало после пути, проделанного под лучами жаркого уже солнца.
Мирко ехал, стараясь ни о чем не думать, – было слишком душно, одиноко и лениво. Единственная дельная мысль, приходившая время от времени, была о воде: где ее раздобыть, когда коням захочется попить или надо будет сделать привал? Прислушавшись, он понял, что по дну балки течет‑таки мелкий ручеек. Еще можно было снова попытаться продраться через ольховник и выйти к Смолинке. Ни того ни другого делать не хотелось. Должны же быть по дороге, если была она некогда проезжей, какие‑нибудь колодцы или источники. Вот мякша и решил отложить пока схватку с кустами – может, подвернется что‑нибудь получше.
Колодец, как назло, все не попадался, а солнце перевалило за полдень. Кони хотели пить, а потому шли понурые и несколько даже обиженные на хозяина – прежде такого никогда не случалось, а тут, поди ж ты! Давно пора отдохнуть, освежиться, а он все не останавливается. Пори поступил проще: увидев, что хозяин думает о чем‑то своем и не обращает на него внимания, пес вломился в заросли старого русла, добрался там до ручья, и через некоторое время, цокая когтями по каменным плитам, настиг несколько ушедших вперед спутников. Явился он, конечно, грязный, взъерошенный, весь в колючках и репьях, но донельзя довольный: напился вдосталь и даже искупался. Кони такого позволить себе не могли, а потому укоризненно поглядывали покорными и печальными глазами на собаку: что ж это ты, сам порезвился, а мы? Но что ж было делать? Их путь пролегал между двух вод, но до источника добираться – значит потратить силы и время, да к тому же испачкаться, исцарапаться и быть снова искусанными комарами и мухами. А дальше, за старым руслом, раскинулся суходол, где открытую воду отыскать будет еще труднее. Раньше, когда этой дорогой пользовались, были, наверно, выходы к реке, но теперь их закрыла плотная зеленая стена зарослей.
Наконец путникам повезло: на следующем повороте из расщелины между двух тяжелых глыб выпрыгивал звонкий серебристый родничок, который бежал на север, к недалекой Смолинке. Жара так допекла, что отказаться от привала не хватило бы никаких сил, и будь тут хоть великий колдун с Соленой Воды, рукой останавливающий острый меч, и его заклинание не смогло бы сейчас заставить продолжить путь. Мирко, перекусив холодным мясом и хлебом, что дал с собой Реклознатец, растянулся в мягкой мураве под кустом калины, в желанной его тени, а коней отпустил побродить свободно. Хищный зверь – волк или медведь – в такое место вряд ли забредет. Да и конь – не мышь, его просто так не поборешь, а необыкновенный кот‑пардус вряд ли окажется на этом берегу – зачем ему переправляться через быструю и холодную Смолинку? Кошкам вода не по душе. В то, что кот придет к Реклознатцу на остров, не очень‑то верилось, при всем безграничном уважении к знаниям и силе колдуна. Слово – словом, а кошка – кошкой. Но собаке Мирко велел находиться подле себя: сколь ни хорош летний денек и ни безлюдна округа, а предусмотрительности терять нельзя. Недаром у мякшей больше всех других первопредков‑зверей почитался медведь: вот уж у косолапого любому мудрецу не грех было поучиться этой самой предусмотрительности. К тому же слишком хорошо помнилось Мирко, как бежал он быстрее зайца по болотной стежке, как грязными смертоносными тенями возникли безмолвные всадники и погнали его, словно зверя. Будь с ним тогда собака – Мирко был в том убежден, – ему не понадобилась бы помощь малого народа. И каждый раз перед всяким привалом или ночлегом, что случались после Сааримяки, приходили на память слова, оброненные кем‑то и подхваченные Мирко: «Взгляд собаки прогоняет злых духов». Кто его знает, вдруг действительно прогоняет?
В этот самый миг пес, который лежал, положив морду между сильных лап и высунув язык, вдруг насторожил уши, потом застучал хвостом и, оскалясь, издал глухой рык. Мирко аж вздрогнул и сразу стал осматриваться: где кони? Но они были тут же, рядом, и не проявляли никаких признаков беспокойства. Неужели зверь рядом? Он опять посмотрел на собаку. Пори между тем поднял голову, но продолжал лежать. Недоверчиво и зло глядел он куда‑то в сторону колодца, не прекращая угрожающего утробного ворчания. Мякша перевел взгляд в том же направлении: там не было заметно ничего, хоть сколь‑нибудь настораживающего. Колодец, дорога, дальние кустики крушины над спуском в балку и, наконец, противоположный ее склон – сплошная колышущаяся живая стена из ветвей и листьев, на которой и орел не много разглядит. Мирко уж решил похвалить собаку за усердие да успокоить, чтобы не тревожился пес понапрасну, – мало ли что может почудиться его чуткому носу? – но Пори разошелся не на шутку. Он вскочил пружинисто, крепко уперся лапами в землю, подался грудью вперед и громко залаял, готовый по первому слову хозяина рвануться на врага. Таким Мирко не видел его ни разу! Что же так разгневало пса? На всякий случай Мирко нашарил рядом свой березовый посох‑дубинку, не спуская глаз с камней возле родника. И вдруг – или это почудилось? – легкая тень заколебалась в солнечном потоке, мелькнула на мгновение и пропала, но и этого было достаточно мякше, чтобы схватить взором, запомнить ее странные и пугающие очертания: это была тень половины человека, рассеченного вдоль, будто разрубленного с маковки до пят. Пори, не дожидаясь команды, бросился на врага, и тут же просвистело в воздухе, подобно копью, березовое древко, упреждая удар, что предназначен собаке. Но посох пролетел положенные сажени и упал на траву, ничего не задев по пути, а Пори пришлось остановиться в недоумении. Он вертелся на месте, жадно пробуя воздух и пытаясь сообразить: что же произошло и куда пропал враг? Но чутье не подвело: бросив бесполезное занятие, Пори ткнулся носом в землю, принюхался, задрал вверх морду и громко, длинно и зло залаял, предупреждая скрывшегося недруга, что в следующий раз тому достанется сполна. Кони, всполошенные собачьим лаем, находились в полной растерянности, не понимая, куда им податься. Белый, а за ним вороной и гнедой, толкая друг друга крупами, встали перед Мирко, но мякше было не до них. В крайнем изумлении рассматривал он то, что обнаружил на земле Пори, а именно – одинокий кабаний след, такой же, что принял он за след лешего на болотной островине.
След был точь‑в‑точь такой же, как и тот. Приложи – сольются воедино. Порази его гром, Мирко также не мог понять и того, чем этот след отличался от обычного кабаньего, но ведь сейчас‑то никакого кабана здесь, у колодца, и в помине не было! И следа не было, когда Мирко пришел сюда, – уж он двадцать раз по этому месту прошел. В конце концов, будь этот отпечаток здесь изначально, Пори давно поднял бы лай, а он забеспокоился гораздо позже! Мирко подобрал свой не нашедший цели посох и стал осматриваться, пытаясь обнаружить еще хоть какую‑нибудь примету. Но все было как и прежде, и даже пес, поняв, что враг скрылся непонятно куда, опять улегся на свое место, хотя все еще ворчал. Кони и вовсе ничего не поняли. Постояли, раздувая ноздри, поглядели ошалело на Мирко и друг на друга да и разошлись опять щипать траву. А Мирко ничего не оставалось, как сесть и попытаться припомнить, что же за существо явилось ему в этой зыбкой тени. Тень и вправду была похожа на человека, высокого ростом, крепкого сложения, но все это можно было назвать лишь подобием человека. Нет, он не был похож ни на зверя, ни на тех диковинных тварей, что рисовали иной раз выдумщики‑художники в Мякищах, расписывая все, что только можно расписать. Но если тень не была тенью человека, значит… «Демон», – пришел к Мирко ответ. Вот где нужен был Реклознатец – у него бы эта нечисть не скрылась невесть куда! Но больше всего страшила эта странная разрубленность ее надвое, будто выглядывал некто из потустороннего мира, следил за мякшей, а потом, играючи, скрылся обратно. Хуже всего, что тень явно была недоброй, и судил Мирко о том не только по собаке, но и по себе. Уже то было худо, что это была тень.
И что он не расспросил побольше колдуна о том следе, что привел в такое недоумение Антеро? Вот бы сейчас его, Реклознатца, сюда! Но остров был уже далеко, и просить совета было не у кого. Оставалось единственное, самое верное средство: принести требу родным мякшинским светлым богам: Солнцу‑Колесу, Грому и Веточнику. Если уж кинут они, ни один колдун не сможет помочь.
Едва положенный обряд свершился, Мирко решил трогаться в путь. Солнечный день и удобная дорога перестали радовать. Мякше вдруг захотелось побыстрее преодолеть этот путь до Хойры, вырваться из‑под покрова безлюдных четских чащоб. Все, что казалось таким близким ,и понятным, – липы, трава, заросли, балка, даже родник, – таило в себе нечто глухое и неизъяснимое, вызывало подозрение. Сам воздух сделался иным. Мирко проезжал очередную пару лип, и ему чудилось, что деревья позади чуть наклоняются друг к другу и перешептываются, а уж про саму дорогу парень отыскал на задворках памяти – и откуда что взялось! – все дурное, что слышал раньше о старых заброшенных путях. То, что они уводят из близстоящего дома счастье, было самой невинной из всех их козней.
Треба, принесенная родным богам, дала легкость, но не ясность. Вернее, стало ясно одно: погоня за ним не окончилась, а едва началась, и каждый миг можно было ждать удара с любой стороны. Пока судьба хранила Мирко, но ведь сегодня рядом могло не оказаться собаки, а тогда – Ахти и малого человека, и что? Реклознатец о многом поведал ему, но не сказал, как защищаться от тех, кто проникал без труда в четский лес, точнехонько туда, где находился мякша, прямо из кромешного мира. Но разве мог колдун предвидеть все? Разве был виден ему потусторонний мир? Смешно было бы надеяться на такое! Теперь оставалось только понадежнее приторочить седельную сумку и гораздо внимательнее следить за тем, что делает Пори. Пока пес спокойно бежал за лошадьми, временами забегая вперед. Погода меж тем стала портиться: откуда‑то с северо‑востока, должно быть, с Соленой Воды, приплыли крупные белые облака, а потом серая слоистая пелена затянула небо. Прохладно не сделалось, но и жара ушла. Ветер, как нарочно, гулял где‑то в облачных высях, не удосуживаясь спуститься к земле и освежить путников, измученных духотой. То ли Смолинка делала здесь новую излучину, то ли дорога, следуя старому руслу, отдалялась от реки, но предчувствие близкой воды, знакомое каждому полесовнику, исчезло.
Когда солнце стало клониться, за спиной у Мирко был уже немалый путь. К концу дня опять развиднелось, и хотя было тепло, лучи светила уж не кусали. Слева по‑прежнему тянулась балка, а справа начали подниматься холмы. За одним из них, близ дороги, Мирко с радостью увидел первый колодец. Понятно, что ни сруба, ни ведра при колодце не было: кольцо каменной сухой кладки – мхом, будто шерстью, обросшее, – вот и все. С помощью кожаного ведерка и длинной веревки Мирко достал воды, напоил коней и окатил их. Посмотрев на солнце, он решил, что продолжать путь сегодня уже не будет. Рядом поднимался вверх зеленый склон и уходил в светлый березняк. Если бы оттуда кто‑нибудь появился, Мирко заметил бы это не прежде, чем за тридцать саженей. Однако рассчитывать, что еще один колодец или родник отыщутся вскоре близ дороги, не приходилось. Разжигать костер в эту ночь он не стал, хоть и понимал, что это глупо: лихим людям в этих местах делать было нечего, а против демона огонь был бы скорее защитой, чем помехой. Несмотря на свое неизменное ложе из травы и сопящего под боком большого, теплого Пори, Мирко все же изрядно озяб. Ночь миновала без происшествий. С утра Пори куда‑то пропал. Мирко долго звал его, но пес не приходил. Делать нечего, пришлось заниматься сборами в дорогу и едой: за это время собака появится. Пори действительно появился, но каков! В зубах он тащил – ни много ни мало – тетерева! Мирко всполошился, как хорошая хозяйка, которой вдруг принесли что‑то, из чего можно приготовить необыкновенно вкусную еду, если не оплошать. Костер, к счастью, был уже разведен для варки каши, так что дичью можно было заняться сразу. Осмотрев птицу, мякша не нашел на ней никаких иных повреждений – наподобие перебитого крыла или еще чего – кроме тех, что причинил Пори: выдраны были несколько перьев из хвоста да на шее, легко было догадаться, что пес просто придушил добычу. Как это удалась Пори такая охота, пес, может, и рад был бы поведать, да не мог, только глядел на Мирко заискивающе и на тетерева – умильно. Нечего и говорить, что и похвалой, и мясом собаку не обделили. Приготовление еды, однако, заняло немало времени, а дорога до Хойры предстояла еще длинная. «Не будет вам сегодня дневного роздыха!» – обратился к спутникам мякша. Неизвестно, уразумели кони смысл сказанного хозяином или нет, но, видать, поняли, что путь будет нелегкий.
День начался так же, как и предыдущий. Слева ничего не менялось – балка тянулась и тянулась. Если и вправду новое русло было прокопано людьми, сколько ж лет заняла эта работа? – Двух жизней не хватит, а то и трех. Справа же опять лес спустился в низину, потянуло влагой: Смолинка опять была близко. Верст через пять Мирко должен был миновать место, где старое и новое русло сольются.
Дорога опять тянулась спокойная, однообразная, жаркая, снова через каждые тридцать саженей стояли старые липы, и Мирко, успокоенный тихой ночью и сытным завтраком, пребывал в какой‑то полудреме, не замечая, как течет время. Белый ступал так ровно, что в седле можно было бы и заснуть, не рискуя свалиться. Собственно, это, наверно, и произошло, и Мирко, пребывая где‑то между сном и явью, встрепенулся лишь, когда дорога пошла вниз, а по обеим ее сторонам встал черный ельник. Облака опять закрыли небо, и солнце желтым пятном мелькало в разрывах между ними. Потянуло сыростью. «Неужели русло так близко? – подумал Мирко, оглядываясь. – Сколько же я продремал‑то? Да, что ж это ельник кругом? Реклознатец про такое не говорил». Но копыта коней по‑прежнему цокали по камню – значит, он идет именно там, где и следует. Вскоре миновали ручеек, над которым был переброшен изящной аркой мостик. За ним, после поворота вправо, путникам открылась большая, странного вида поляна. Это была не столь уж давняя гарь: тут и там на ней поднимались молодые тонкие березки, росли крапива да кипрей, лишь кое‑где белыми островками рассыпался клевер, оживляя унылую картину. Всю остальную поверхность заполняла жесткая серо‑зеленая трава. Когда Мирко достиг середины гари, из облаков прыснул мелкий дождик, сверкая мелкими каплями на редком луче солнца, и тут же перестал. После поляны дорога опять поднималась, значит, до Смолинки оставалась еще верста, а то и две.
Мякша пустил Белого вперед, где после подъема ельник расходился в стороны, уступая полю, и виднелась полоса голубого неба. Гарь эта не нравилась Мирко, и он хотел побыстрее ее миновать.
И тут, уже на краю поляны, из высокой травы возник серый камень. На нем был высечен тот самый рисунок, что на огромном валуне, который замыкал подъем к Сааримяки с севера. Только на сей раз изображение сохранилось куда лучше: это было огромное пламя в виде пирамиды. Непонятно как, но Мирко чувствовал, что рисунок прямо‑таки дышит свежей, яростной, огненно‑черной ненавистью. В тот же миг сорвался, залаял, захлебываясь от злости, Пори, а Белый встал как вкопанный, а потом заплясал, не желая двигаться вперед. Словно волна пробежала по воздуху там, где лежал камень. Вернее, не по воздуху, а прямо по тому, из чего было соткано все: и воздух, и деревья, и земля, и люди. Будто открылась та самая дыра в опричный мир, о которой думал Мирко. Подобно всадникам, из ниоткуда вдруг появился силуэт огромного человека, рассеченного пополам. Только теперь это была уж не бесплотная тень, а существо с одной рукой, одной ногой и одним багровым глазом. В его правой руке был тяжелый меч. Существо было человеком, и в то же время не было им. Явно из плоти, оно было каким‑то блеклым, бесцветно‑серым. Мирко точно видел его очертания, и все же они были размыты. Неясно было, облачено оно в какие‑либо одежды или нет, хотя угадывалось некое подобие долгополой, до колен, мужской рубахи с коротким рукавом. Лицо же его было страшно. Века вроде и вовсе не было, нос, длинный, похожий на клюв, то проступал, то опять исчезал. Череп был то лишен волос, то они струились неприбранной гривой, в ухе была продета круглая серьга. На этой клубящейся, невнятной, жуткой половине лица злобным, мрачным отсветом того пламени, что полыхало в рисунке на камне, тлел демонский глаз. Кем бы ни было это исчадие, сила его была огромна. Вот взлетел тяжелый меч, и березка, в две руки толщиной, рухнула, как срезанная. Окрестность огласил то ли вой, то ли скрежет – жуткий и неживой, но в нем был смысл, в нем были слова. И значили они угрозу, насмешку и вызов. Лай собаки захлебнулся и потонул в этом безобразном, но властном голосе. И принять вызов надлежало не кому‑то столь же могучему и властному, а ему, Мирко Вилковичу, мякше из деревни Холминки. И Мирко принял вызов. А что ему оставалось?
Белый храпел, пытался встать на дыбы, пена, как от долгой скачки, падала хлопьями с его губ. Конь не пытался пуститься вскачь, прочь от гибельной опасности. Он рыл копытом землю и грыз удила, ярясь, точно воин перед боем, который знает, что в любой миг может встретиться со смертью, и яростью изгоняет страх. Бежать было бесполезно – демон в мгновение ока догнал бы его. И Мирко понял, что и ему следует действовать так же, как Белому: против него вышел нечеловек, значит, надо отбросить, забыть обо всем человеческом, что есть в тебе, и превратиться в одну сплошную ненависть, как встречный огонь, идущий на холодное пламя опричного мира. Припомнив все, что говорил колдун о всаднике, о черном воинстве с севера, Мирко сумел стать этим огнем.
А демон двинулся вперед, словно шел на двух ногах. Мирко, знавший сказки о железных дивиих людях об одной руке и ноге, понял, что пред ним был не дивий человек. Если верить басням, те бегали, согнувшись пополам, быстрее зайца. У этого были обе ноги, только вторая оставалась невидимой. А огромный дьявольский меч уже смотрел прямо в лицо, как змея, готовая к броску. Но и Мирко не мешкал: седельная сумка развязалась как будто сама собой, и вот уже клинок Мабидуна блеснул на солнце против тусклого оружия врага. Пори вился около Белого, но Мирко не пускал собаку вперед: в сравнении с мечом великана острые клыки беспомощны.
Холодной, пугающей силой повеяло от наступающего, зловещий рокот колдовской речи зазвучал в ушах – это давала знать о себе вторая, невидимая его половина. «Не на того напал!» – озлился Мирко, и вспомнились ему вдруг камень на Черном ручье, рассеченный небесной искрой, и голос кантеле Юкки Виипунена. Мирко не знал заклинаний от черного колдовства, но сегодня вся живая сила северных лесов и холмов отозвалась в нем, и он швырнул в демона свое заклятие:
Стыни исподней злое созданье,
Не перерубишь прежде реченного,
Листьев зеленых зимою змеиной
Не пересилить, трав не отравить,
Вод велемудрых не переполнить!
Льдиною сгинешь, мигом растаешь,
Снежные стопы спелой землею,
Солью сожжешь, хитрость рассеешь.
И заклинание Мирко перебило демонское заклинание! Исподний мир не возымел власти над человеком, и теперь только сила колдовского оружия могла сокрушить его защиту. Но и того было вполне достаточно! Подступив ближе, безликий, неистово пылая единым глазом, начал бой. Огромный двуручный меч был занесен, и вот уже, замыкая смертоносную дугу, острие его летело к горлу Мирко. Мякша, понимая, что у него не достанет силы отбить такой удар, пригнулся и подставил свой меч так, чтобы вражий клинок скользнул по нему и далее разрезал пустоту. Так и вышло. Страшный удар улетел в никуда. Мирко тут же распрямился и бросил Белого вперед, нанося короткий рубящий удар в открытое плечо врага. Но тот мгновенно извернулся и, едва не отхватив коню ухо, играючи отбил выпад
Мирко, отчего тот едва удержал клинок в руке. А великанский меч уже снова валился сверху, грозя разрубить мякшу, а доспеха‑то на нем даже худого не было! Не взял Мирко с собой кольчугу, а ведь дядя Неупокой давал. «Зачем она мне? – удивлялся тогда парень. – Тяжелая, лишний груз нести! А что я с нею делать буду? Мне ж не на войну идти!» А теперь бы кольчуга ой как пригодилась! Собрав всю силу и резко подав Белого вправо, ему удалось отвести и этот удар. И снова, вывернув кисть, попытался Мирко достать врага. Меч его полетел, будто сабля, но был отброшен вверх. «Еще одну схватку я выдержу, – мелькнула у него мысль, – а дальше он меня если не заколет, как куропатку, то уж меч из рук выбьет точно. И поминай как звали. Вот из лука бы его!» Он уж изготовился ко второй смертельной схватке, как вдруг понял: что‑то изменилось. В неравный бой вмешался третий. И этот третий был на стороне Мирко.
Его и демона разделяло теперь сажени четыре. И в этом промежутке появилось то, чего дотоле и в помине не было на этом месте. Прорвав шляпками жесткие травяные корни и раздвинув дерн, из земли выдвинулся строй красноголовых грибов. Удивительно было то, что прежде Мирко этих грибов не приметил, а это было сделать трудно, ибо шляпки их в поперечнике составляли, наверное, вершок. Или больше? Вот в этом и состояло другое удивление: они росли на глазах. Мгновение – и их высота достигла локтя. Мирко остановился, ожидая, что произойдет дальше. Заклинание, призванное отразить нападение левой, невидимой сути демона, выполнив то, что хотел Мирко, вызвало из глубин леса силу, о которой говорилось в последних словах. Грибы, полурастения‑полузвери, самые хитрые обитатели чащи, неожиданно вышли из своих подземных владений, ненадолго прервав свои бесконечные войны. Мирко знал, что грибы, не хуже лешего, могут закружить по лесу человека, и он заблудится в самом простом и знакомом месте. Знал, что могут они увести и к себе, под землю, особенно надо опасаться этого ребенку. Еще говорили, что грибы способны накинуть на человека такую личину, что мать примет сына за зверя или оборотня, а брат и сестра взаимно не узнают друг друга и сойдутся, как незнакомые. Но не только худое делали грибы: они открывали иной раз ходы к старым забытым кладам или провожали удачливого человека в сказочные страны под землей, откуда он возвращался помолодевшим и богатым. Грибы могли согреть замерзающего в лесу зимней ночью, а могли усыпить долгим, многолетним сном где‑нибудь под кустом или у корней, и являлся потом пропавший человек непонятно откуда, ошалелыми глазами взирая на мир. Умели подземные хитрецы и сами обратиться в людей: бывало, что девушка влюблялась в молодца, выходившего нежданно из леса, да и становилась невестой гриба, а после превращалась в красавицу мавку, не помнящую ни родного дома, ни людского устройства.
Мирко, правда, ни разу не встречался с их колдовством, разве что в прятки грибы с ним любили поиграть. Но сейчас было иное: такими огромными и злыми грибы он не видел никогда. Но что могли эти воины ростом в четыре вершка против лютого демона‑великана, против его меча и мощи? Непрошеный гость из кромешного мира, однако, думал иначе. Как и Мирко, стоял он в двух саженях перед грибным строем, не решаясь сделать ни шагу, и только меч свой направил ниже, готовясь вступить в сражение с новым противником. Грибы, впрочем, не спешили наступать. Первый ряд сдвинулся лишь на два вершка вперед и остановился, зато следом из‑под земли полез второй. Мирко глянул дальше, и чуть в стременах не подпрыгнул: позади серого мечника трава заколыхалась, земля вспучилась, и новый красноголовый строй показался на свет, то же происходило и справа и слева – грибное войско брало демона в кольцо. Ножки грибов были толстые, белые и морщинистые, шляпки красно‑бурого, рудного цвета. Никаких рук, ног, глаз и иных признаков чудесного превращения гриба в человека не было, но в этих морщинках на ножках мерещились мякше лица – гневные, уродливые, страшные. Одна страсть жила в них – убивать, и грибы медленно надвигались на пойманного в круг врага.
Демон шагнул в сторону, другую, назад и тут понял, что попался. Но сдаваться он отнюдь не собирался. Он стремительно метнулся вперед, желая махом то ли протаранить, то ли перепрыгнуть строй красноголовых, чтобы оказаться прямо перед Мирко. Да не тут‑то было! Кольцо, ставшее уже тройным, тотчас же вытянулось вверх еще вдвое‑втрое, и демон увяз в нем, плотном и неожиданно крепком, а потом был отброшен назад, да с такой силой, что едва не упал. Тогда, схватив меч покрепче, безликий стал действовать им, как топором, и обрушил клинок на головы ближнего ряда. Полетели куски растительной плоти и… меч застрял, словно схваченный тысячей стальных клещей. Великан рванул рукоять что есть силы, и она осталась у него в руках, вырванная с заклепок, а грибы, не мешкая, стали втаскивать меч куда‑то в середину строя, и длиннющий, в два локтя, клинок начал исчезать, таять, будто кто разгрызал его крепкими челюстями да тут же и проглатывал, не поперхнувшись. Но демон, видно, исчерпал еще не всю силу, что была ему дана: став посредине, на равном расстоянии от всех подступивших грибов, он вытянулся, ровно версту проглотил, поднял руку, и стена черного пламени побежала от него навстречу надвигающимся противникам. Трава внутри кольца вмиг сгорела дотла, став серой безжизненной золой. Грибы остановились. Тела первых сморщились от жара, задрожали, обуглились даже, но следующие остановили колдовской огонь: с шипением, будто змеиный клубок, открытый внезапно в трухлявом дереве, опали его жадные языки, не перекинувшись через грибное кольцо.
Но остановились и лесные воины. Видно, пламя прожгло землю вглубь, и была она еще настолько горяча, а может, и опоганена каким заклятием, что даже волшебная мощь грибов не могла пока запустить в нее сетку грибницы, опутать почву под лиходеем да и схватить, сдавить его и уничтожить так же, как его меч. И вот тогда Мирко понял, что настал его черед действовать. Достал он из притороченного к седлу налуча боевой лук и приладил ту самую стрелу, с ушком из голубого камня. Демон по‑прежнему стоял в центре круга, злобно следя за грибами, а те – за ним. Каждый, видать, набирался новых сил, чтобы одним махом решить исход смертельного боя. Глаз демона пламенел, словно не огнем, так взглядом хотел прожечь непонятного врага, посмевшего ему противостоять. И тут пролетела стрела. Только сейчас Мирко понял, что она не простая: в ней были просверлены дырочки, чтобы издавать звук. Вернее всего, сделано это было затем, чтобы целый отряд лучников бил туда, куда бьет предводитель. Значит, стрела была боевая! Откуда взялась она у мирного малого народа, размышлять было недосуг. Мирко не промахнулся, да и мудрено было промахнуться с такого расстояния. Багровый глаз лопнул тьмою колючих искр, раздался знакомый уже скрежещущий вой, и половина серого тела стала оседать в сожженном круге, обретая ясную форму и цвет. Это было тело человека, обутого в кожаные поршни, зеленую рубаху до колен, рукав которой не доходил и до локтя. Мужчина могучего телосложения лежал в черном пепле в позе, которую вряд ли примет живой. Вторая половина его была каким‑то сгустком, плотным облаком клубящегося тумана. Окоченевшие бугры мускулов вздулись на обнаженной руке. Волосы – рыжие, буйные, нечесаные, длинные – гривой разметались на все стороны. В ухе действительно была продета золотая серьга в виде простого кольца, а лицо… Это было не лицо, а личина, скрывающая истинный лик демона, видеть который не было дано человеку. Высокий, огромный лоб и широкий крючковатый орлиный клюв составляли эту личину, а вместо налитого злобой глаза теперь чернел провал глазницы.
Но это отвратительное зрелище было недолгим: тут же на теле проступили язвы разложения, плоть опала, оголив белые кости, а следом почернели и рассыпались в пыль и они, лишь серый туман на месте второй половины тела продолжал существовать. Грибы снова двинулись вперед, они охватили место падения демона, сгрудились над серым облаком так, что мякша перестал видеть, что там происходит, а затем разом слились воедино, закружились, образовав какую‑то бурую кочку – так быстро было их вращение. Кочка стала постепенно уменьшаться и наконец вовсе скрылась под землей. Все исчезло, как будто и не было. Лишь круг выжженной земли двух сажен в поперечнике остался среди поляны, а в том месте, где грибной строй изничтожил железный меч, на траве осталась рыжая ржавчина.
Напряжение боя схлынуло, как вода после краткого разлива, оставив за собой неприбранную развороченную землю, сломанные ветви и разный сор. Мирко глянул на небо: облака, переросшие уже в низкие померклые тучи, заволокли его совсем. Вот‑вот должен был начаться сильный и затяжной дождь. Вороной и гнедой, понуро опустив морды, бродили по жесткой невкусной траве, тыкаясь то туда, то сюда в поисках более‑менее съедобного пучка. Переминаясь, будто смущенный чем‑то, подошел Пори, вопросительно глянул на хозяина. Мирко нагнулся с седла, потрепал собаку по мохнатой голове, поскреб за ушами. Затем поехал посмотреть, где заветная стрела. В том месте, куда, по его расчетам, ей следовало упасть, стрелы не было. Не было ее нигде – канула, словно в темную, бегущую незнамо куда воду. «Наверно, – подумал он, – в опричный мир вылетела, не иначе». Теперь у него осталась только одна такая – про стрелу для Антеро Мирко позабыл, оставив у себя, третью забрал по уговору Ахти.
Было еще не так далеко за полдень, но Мирко казалось, что начало смеркаться, так уныло было все вокруг. Победа над грозным врагом не радовала: это только начало открытой охоты. Сырой прохладный ветер поднялся с востока. Юноша надел плащ, подозвал коней и собаку. Пора было продолжать путь. Уже въехав на дорогу, разрезавшую ельник, Мирко услыхал за спиной странный гул и обернулся: на месте серого валуна огненным рисунком в земле открылся черный, уходящий в неведомую глубь зев. Грибы довершали бой, очищая землю от старого зла.
Одолев пологий подъем, Мирко увидел пред собой широкое поле. Справа, выныривая из густых зарослей, бежала черная вода Смолинки, слева к ней тянулась балка: где‑то впереди они должны были вскоре встретиться. К тому месту уходила и дорога, а дальше снова вставал лес, но не густой непролазный ольховник и не мрачный ельник, а светлый сосновый бор. Светлым, конечно, он виделся, если было вёдро. Ныне же, как и ожидал Мирко, начинался дождь. Хорошо хоть, что путь по‑прежнему был выложен плитами. Чавкать по жидкой грязи, в какую обращались дороги после долгих дождей, вовсе не хотелось. Мирко вздохнул и тронул поводья. Белый послушно зацокал вниз.
Поле миновали быстро, и вскоре Мирко проехал по хорошему мосту, переброшенному над старым руслом, из которого в Смолинку сбегал мелкий ручеек. Вода в нем была мутная и глинистая. Мост был сработан на славу: серые глыбы были пригнаны плотно, да так, что ни вода, ни время не смогли расширить щели и обвалить камни. Видимо, некогда здесь стояли деревянные башенки для стражи, но теперь от них остались только несмываемые черные пятна: их когда‑то, пытались сжечь. Под сильным восточным ветром дождь падал косо, и Мирко уже здорово намочило спину, когда наконец он въехал в сосновые чертоги. Назавтра, после полудня, он должен был добраться до Хойры, и мысль эта хоть немного согревала: путь в одиночестве начинал тяготить. Казалось, что среди людей погоня, начатая за ним неизвестно кем, приостановит свой бег. Но сегодня он не боялся уже ничего. Короткий бой, а больше заклинание и тот порыв ярости, неожиданно обуявшей его, теперь обернулись усталостью и пустотой. А еще предстояло разводить костер из сырых дров, вешать полог, сушиться… Мирко решительно свернул направо, к Смолинке. Пора было устраиваться на ночлег, а близ дороги делать это было уже небезопасно: близились людные места, а значит, могли появиться и лесные разбойники.
Неподалеку от воды, где к реке можно было, в случае чего, выйти и ночью, не рискуя оскользнуться с берега, он выбрал себе местечко под высокой сосной. Густые кусты бересклета, росшие вокруг, закрывали от дороги даже огонь костра. Соорудив остов шалаша и забросав его ветками, мякша покрыл все это рогожей, другую бросил внутрь, вокруг вырыл канавку, чтобы вода не подтекала снизу, и получилось даже уютно. Кони долго бродили, не очень радуясь беспрерывному дождю, но потом как‑то устроились под высокими кустами, где листва хоть немного защищала от стылых капель. Пори, который от когтей до головы перемазался, пока бегал по полю, пришлось заставить искупаться в Смолинке, и теперь от бока собаки, подставленного ближе к огню, исходил едва заметный влажный пар. За сырой тоскливостью дождя блекли недавние события – вот уже и Реклознатец с вороном на плече, и забавные усатые бобры сделались какой‑то полусказкой, случившейся с кем‑то совсем другим. Он будто опять вынырнул, выплыл из стремнины, называемой жизнью, а войти в сказку еще не сумел. И серые тени полусна‑полуяви, призраки, о которых расскажи обычному человеку – не поверит, обступали его: демон с двуручным мечом, ходячие грибы‑воины, знаки на замшелых камнях, заброшенные дороги, старинные мосты. Сейчас Мирко, наверное, даже жалел о том, что не послушал умного совета Реклознатца: солнечное утро над Сааримяки, поля со спелыми колосьями, дородный Кулан Мабидун с кузнечным молоточком, звуки кантеле над Черным ручьем, теплая рука Хилки – вот где было его место на земле. Однако он, сам того не заметив, все же миновал где‑то те два каменных столба, меж которыми не решился пройти мальчиком. И теперь приходилось мокнуть в лесу под дождем, а завтра опять начинать путь по владениям серых призраков, нетореный и непонятный, ведущий неизвестно куда, к каким‑то далеким берегам в тумане, которых, вполне может статься, и нет вовсе. Только сворачивать с него было уже поздно.
Дождь вроде бы начал стихать. Мирко поднялся и прямо босой вышел из шалаша посмотреть погоду на завтра. В лесу веяло свежестью, ночь обещала быть холодной. На закате облака расползлись, над дальними соснами огненной красной полосой догорал закат, а ветер упал. Все это предвещало добрый завтрашний день, и Мирко решил, что в очередной раз для него все вышло не так уж плохо, как могло быть. Длинные пальцы всадника опять схватили горящие уголья, да тут и обожглись.
Серое утро, как и предвиделось, сменилось погожим днем. Дорога шла все лесом. Теперь она была уже не такая гладкая, как день или два назад. Все чаще плиты или отсутствовали, или лежали совсем растрескавшиеся, рассыпавшиеся в пыль. Но дорога не хотела уступать и, как заколдованная, упорно не зарастала не то что сосняком или подлеском – трава не покушалась на землю, где прежде лежали камни. «Однако если она и до самой Хойры так будет бежать, что ж о ней никто не знает?» – подумалось Мирко. В полдень встретился ему ответ: землю прорезала поперечная трещина, глубокая, как колодец, и узкая – конь запросто перемахнет, если без поклажи. Здесь дорога обрывалась. Дальше, за трещиной, начинался самый обыкновенный сосновый лес, но, хотя даже намека на узенькую тропку в нем не было, деревья стояли как‑то почтительно расступившись, так что получался почти прямой проезд, достаточный, чтобы разъехаться двум конным. Поглядев в провал, из осклизлых стен которого торчали кривые корни, Мирко увидел плещущуюся на дне воду. Хотя бы тут обошлось без колдовства: дно у трещины было. Зато и объехать ее не было никакой возможности: справа над Смолинкой вставал песчаный обрыв, а налево трещина тянулась так далеко, сколь мог видеть глаз. Тратить время на объезд было бы жаль, да и кто ж его знает, что там за место, где находится объезд: может, бурелом непролазный, а может, такое болото, что и конь увязнет. А тут прямо напротив – дорога!
Мирко легко перекидал на ту сторону вещи, а потом проделал следующее. Перепрыгнуть трещину было по силам только коням – ни человек, ни собака не могли позволить себе рисковать, поэтому пришлось хитрить. Он взял достаточно длинную веревку, один конец которой привязал к сосне, стоящей ближе всего к провалу, а другой – к подпругам Белого, проверив их как следует на прочность. Оставалось лишь заставить коня взять препятствие без хозяина в седле, объяснив ему, что он должен оказаться на той стороне вперед всех, один. Мирко взял Белого под уздцы, долго гладил его по умной морде, шептал на ухо, показывал рукой на противоположный край разлома, словно объяснить хотел, что должно сделать коню. Может, со стороны это смотрелось и уморительно, но заклинания тут не помогли бы, да и неправильно было подчинять друзей заклинанием. Наконец Мирко решился и повел Белого сначала медленно, шагом, а потом все более разгоняясь, и вот уже бегом во весь дух – к трещине. На самом краю он отпустил коня, и тот, ни мало не мешкая перед прыжком, с налета одолел препятствие. Не успел Мирко обрадоваться такой быстрой удаче и приказать Белому стоять не двигаясь, как конь, по‑своему уразумевший наказ, заржал победно, развернулся и так же свободно маханул обратно, к Мирко. Ругать его было бессмысленно и вредно, мякша только посмеялся от души. Белый ходил важно, гордый собой, и недоуменно косил на хозяина фиалковым глазом: что это он, дескать, заливается так?
Потом пришлось заново уговаривать коня, втолковывать ему и объяснять, как много от него зависит. Белый опять легко перепрыгнул ров, но на этот раз резкий окрик Мирко, приказывавший стоять, прозвучал вовремя. Жеребец замер на месте, повинуясь, и остался стоять, несколько обиженно поглядывая на остальных. А Мирко того и надо было: он надел на Пори шлею и подвесил его за эту шлею петлей к веревке. Пес вертелся, беспомощно перебирая в воздухе своими мощными, но бесполезными сейчас лапами, и тихо, просяще поскуливал. Мирко взял веревку, обхватил ее ногами и, повиснув над провалом, начал перебирать руками. Одновременно он толкал вперед петлю, на которой висел, не переставая скулить, пес. Так потихоньку они стали перемещаться на ту сторону обрыва. Мякша, конечно, рисковал: веревка и узел не подвели бы, а вот Белый в любой миг был способен задумать переметнуться обратно, и тогда поминай их всех троих как звали – да и помянуть бы некому было. Однако обошлось – Белый не подвел.
Оказавшись на другой стороне, Мирко первым делом освободил натерпевшегося страха и даже переставшего скулить Пори. Потом он просто свистнул, и вороной с гнедым мигом оказались рядом, приветствуя ржанием вожака‑Белого. Теперь вроде все было сделано, но не хотелось терять добрую половину всей взятой с собою веревки. Пусть и до жилья было уже близко, и в запасе осталось все же немало, но ведь жалко было!
Канатчик в Сааримяки ведь не для того старался, чтобы нерадивый мякша бросил его работу гнить в безлюдном лесу? И он попробовал вот что: отвязав от сбруи Белого имевшийся на этой стороне конец веревки, Мирко привязал его теперь к дереву, чтобы веревка натянулась потуже. Далее настала очередь вступить в дело луку. Мирко отошел немного вбок, натянул тетиву и примерился. Замысел его был прост: стрелой перервать веревку у самого ствола. Прежде делать этого не доводилось, но раз уж с такого расстояния он играючи попадал в прутик, а давеча выбил багровый глаз демону, то и сегодня надеялся на успех. И не без оснований – стрела порвала веревку, будто ножом перерезала. Она упала и под собственной тяжестью соскользнула в провал, но второй конец держал крепко. Мирко уже было собрался идти выбирать веревку, как вдруг…
– А здоров ты стрелять! А ну‑ка, бросай лук да стой смирно! – раздался за спиной насмешливый голос. – Живехонько… – И к этому несколько грубых слов.
Мирко и не подумал исполнять приказ. «Ну, это тебе не демоны‑кромешники, – подумал он. – Это люди, хоть и поганые. Ну, да ужо им!» – и Мирко бросился на землю, уходя резко вниз и в сторону. Уроки дяди Неупокоя не прошли даром – три стрелы просвистели там, где только что стоял мякша, и упали безвредно где‑то в можжевельнике. Дядя рассказывал, да и показывал, как следует отбивать стрелы одним мечом без всякого щита и доспеха. Мирко, конечно, этим мастерством не владел – такому учились годами, а то и всю жизнь, – но и разбойники отнюдь не были воинами: нож втихую под ребро садануть – это пожалуйста! А в открытом бою они не были ни сильны, ни стойки, а если брали, то одним числом.
Мирко, однако, в тот момент вовсе не о том думал. Метнувшись на траву, перекатился он так, чтобы можно было выстрелить лежа, и тут же успел выудить из тула и наложить новую стрелу. Уж чему‑чему, а в стрельбе лучной дядя заставлял его упражняться до дрожи в руках и до ряби в очах. «Стреляй, стреляй, – приговаривал он. – Меч тебе – новость, а к луку ты сызмальства привык. Вот и трудись, не отлынивай. Лук, может, твоя одна защита, а то и хлеб с пивом». И Мирко трудился: метал стрелы в любую погоду, в разные цели, по разным дугам – круто и полого – и из всякого положения: стоя, лежа, с прыжком, с перекатом, даже сидя. Бил и на силу, и на меткость, и просто на попадание. «Есть умельцы, – наставлял дядя Неупокой, да Мирко и сам таких знал, – белку за сто шагов в глаз достанут. А что с того? Они стоят, крадутся, выжидают, пока она вылезет да усядется шишаку шелушить, все выцелива‑ют. А ну когда на тебя конница из урриев идет: все в бронях – кто в кольчатой, кто в чешуйчатой, щиты, шеломы, копья, да не на месте стоят, а во весь опор несутся, – что, тоже щели выискивать будешь? Бей, что есть силы в луке, не сомневайся. Хороший выстрел любой доспех пробьет, и шелом железный не поможет, коли прямо в лоб‑то попасть. И с пешим противником то ж: можно его и в глаз стрелой свалить – это наверняка будет. Ну а ежели ты один, а их пятеро? Каждому будешь в глаз примериваться? Если двоих к ряду вот так метко уложишь – считай, уже великий умелец. Главное – быстро бей: в человека немудрено попасть – не жукавины на мизинчик, а, почитай, двенадцать вершков вверх да пять поперек. Попал – бей в следующего. Стрела что змея: куда бы ни ужалила, а все яд. В ногу попадешь – ходить не сможет, в руку – без руки не боец, в другое место – и вовсе ему худо станет. Так‑то». В туле у Мирко стрел было полно, вот только бы среди разбойников не обнаружился какой меткач, что сможет потягаться с Мирко. Не отыскался: мякша, падая, приметил троих, одетых так розно и безлико, что не поймешь, какого они роду‑племени. Одно слово – разбойники. Кричал и ругался, видать, усатый здоровый мужик, что сам держал лук. Ему первому и впилась злая стрела Мирко чуть ниже живота. А у мякши на тетиве была уж вторая, и стоявший чуть слева от первого молодой еще парень – тоже неумелый стрелец – получил острым железом в горло. Третий успел сообразить, пустил свою стрелу в ответ, только мякши уж на прежнем месте не было. Сделав два удачных выстрела, Мирко не стал искушать судьбу – опять лягушкой‑жерлянкой отпрыгнул в сторону и тут же, не теряя куража, третью свою стрелу всадил чужому человеку – бородатому заросшему полешуку – в бок, на высоте пояса, и темное пятно проступило на синетной его рубахе. По сути, на этом бой был закончен. Шайка нападавших, видать, не была велика числом – думали, взять одинокого путника просто, – а уж стрельцов Мирко всех перебил в мгновение, ахнуть не успели. Трое лежали на траве – кто корчился, кто уж отмучался. Еще четверо, вооруженные беспорядочно – рогатиной, саблей (и где они ее раздобыли в Чети?), топором и мечом, – отступали, прячась за деревьями и кустами. Отпускать их, конечно, было нельзя, они могли натравить на Мирко банду куда большей численности и тогда еще неизвестно, как выпутался бы мякша из переделки. Но выглядели эти перепуганные людишки столь жалко, что мякша помедлил немного, раздумывая. Это и спасло жизнь одному из четверых, а именно мечнику. Скоро выронил рогатину плешивый мужичонка в засаленном кафтане, пригвожденный стрелой к сосновому стволу, затем повис на кусте можжевельника чернявый здоровяк, густые кудри которого были давно не чесаны и не мыты. Последним пал белобрысый мордатый дядька, поотставший немного от сотоварищей и решившийся защищаться. Он, наверно, умел метать тяжелый топор, судя по тому, что попытался поразить Мирко именно таким приемом. Но мякша оказался проворнее: первая стрела его угодила как раз в правое плечо разбойнику, а вторая в лицо. Мирко огляделся в поисках четвертого. Но мечник будто сквозь землю провалился. Слева Мирко заметил небольшой холм, за которым, видать, тот и скрылся. Мирко взбежал на вершину этого бугра, и ему открылся длинный глубокий овраг, заросший кустарником. Искать здесь человека было все равно что иголку, а посылать собаку на меч Мирко не желал. Мирко повернулся, чтобы идти назад, и тут откуда‑то уже с противоположного склона оврага донеслось:
– Стрелять ты крут! Да я с тобой еще на мечах поквитаюсь, щенок! – И дальше черная брань.
Мирко развернулся и послал стрелу на голос. Но, видно, промахнулся. Все стихло.
Мирко наблюдал еще некоторое время за оврагом, но то ли разбойник затаился, то ли пробирался ползком – видно его не было. Мирко досадливо махнул рукой: можно было, конечно, попробовать завязать с мечником словесную перепалку. Да вряд ли бы тот стал отвечать, разве что совсем бы дурак оказался.
Подбежал Пори, понюхал землю, потом воздух, прошел несколько неуверенных шагов к спуску, остановился, поглядел вопросительно на хозяина.
– Нет, Пори, нельзя, – покачал головой Мирко. Пес не понял, обернулся опять к оврагу, гавкнул коротко и басовито, опять оглянулся на мякшу.
– Ко мне, Пори, – приказал тот. – Нельзя, успеешь еще, у нас с тобой много приключений впереди. – Пори уразумел только первую часть этой тирады, а Мирко думал о том, что лучше было бы, если б его слова насчет приключений не сбылись.
Он вернулся к трещине, где произошло побоище. Кони, привычные к такому обороту событий, не смутились нимало, приняв все как должное: подумаешь, убили кого‑то из лука – что за беда! У последнего из разбойников, что был еще жив, когда Мирко кинулся в погоню за мечником, на горле виднелись страшные следы собачьих клыков: Пори просто задушил его.
Мирко поглядел на собаку. Большой пес уселся перед ним, сделал умильную морду, помахал хвостом, подметая иголочный сор. Он не знал, будут его ругать или нет, но просил, конечно, похвалы.
– Ну вот, Пори, и ты человека убил, – промолвил парень раздумчиво. – Я уж которого. За этим, что ли, я из дому шел?
Пес сидел и слушал внимательно, силясь разобраться, ругают его или нет. Мирко потрепал собаку по мохнатому плечу:
– Молодец, хорошо, Пори. – Пес и впрямь умнел на глазах.
Мирко не стал хоронить тела разбойников – еще тратить время на погребение этих нелюдей – оставил там, где и были, только глаза им закрыл да стрелы собрал. Ему было жаль, что эти здоровые и, наверное, все ж не самые худшие на свете мужчины нашли свою смерть до времени: может, еще сумели бы сотворить в жизни и доброе что‑нибудь. Только ведь они сами выбрали свою дорогу: никто их не гнал в лес жить по закону «кто сильнее, тот и прав». Сегодня сильнее оказался Мирко – что ж, так выпала доля. Окажись убитым мякша, его не только б не похоронили, а еще и до нитки бы раздели. Павшего зверя не хоронит никто, пусть и они останутся после смерти, кем были при жизни – зверьем лесным, только вдобавок еще ленивым и жадным.
Собрав вещи и заново снарядив коней, Мирко двинулся в дальнейший путь, в любой миг готовый к неожиданному нападению. Про себя он посмеивался над тем лихим воякой, что и посейчас, глядишь, ползал со своим мечом на пузе по дну сырого оврага. Скорее всего, поквитаться с Мирко ему бы не удалось, даже наоборот. Мякша после того, как выдержал смертоносную атаку демона, подобную стальной молнии, чувствовал себя куда увереннее. Только вот если этот трус успеет добраться до остальной кодлы – вряд ли весь отряд состоял из семерых разбойников, – то вторая встреча с большой шайкой была обеспечена. А посему следовало поспешать. Привала сегодня не обещалось – если только водицы попить.
Мирко по‑прежнему ехал дорогой, которой не было. Его окружал сосновый лес, то поднимавшийся на невысокие холмы, то уходящий в ложбины. Местность была такой, что большому отряду затаиться было негде, и это немного радовало. Сосны странно расступались, словно боясь нарушить невидимую черту, и ровная, чистая полоса земли шириной в две сажени так и тянулась вперед, иногда лишь немного поворачивая в сторону. После встречи с грибами Мирко готов был думать по этому поводу все что угодно, даже то, что лес, услышав своими подземными и воздушными ушами все, что происходило вчера на гари, решил уступить, расчистить дорогу Мирко – победителю демона. А может, это Реклознатец замолвил за него словечко, и Смолинка донесла его сюда, передав соснам. Конечно же, ни людских, ни тележных следов на этой дороге не было.
Меж тем солнце уже начинало помаленьку опускаться к закату, а никаких признаков деревни было не заметно. Путь сделал очередной некрутой поворот и стал медленно подниматься. Проехав еще немного, Мирко увидел, что впереди, саженях в ста с небольшим, дорога разрезает невысокую гриву, после чего опять сворачивает. Вот здесь следовало быть осторожным. Можно было, конечно, сунуться вперед, понадеясь на чутье Пори, но собака, скорее всего, выдала бы себя и Мирко лаем, да и с гривы их могли заметить. А так можно еще надеяться, что его‑то пока не увидели, и поэтому есть время подумать. Понятно, что впереди могло и не быть опасности, но в это как‑то не верилось. Однако надо было двигаться, причем побыстрее, чтобы не явиться в село темной ночью, как тать. Оставалось одно – объехать гриву.
Справа, по берегу Смолинки, это было сделать проще, но и опаснее. Разбойники наверняка уже смекнули, что мякша может не полезть на рожон прямым путем, а дать крюка. И, скорее всего, крюк этот пойдет по местам, знакомым хотя бы понаслышке, – то есть берегом. Мирко не знал, кончился ли над рекой обрыв, поэтому прижиматься к берегу было неразумно: разбойники могли попросту скинуть его вниз. Перестрелять их всех из лука или пробиться через плотное кольцо атакующих без потерь ему вряд ли бы удалось. Правильны были эти рассуждения или нет, Мирко знать не мог. Не мог он знать и то, как разбойники расставили свою засаду: может статься, на южном конце гривы тоже есть их дозор, а может, там непроходимая топь. А может, вообще за этой гривой скрывается и другая, и третья, и засада стоит только на последней. Но раздумывать так можно было до вечера завтрашнего дня. Надо было принимать решение, и Мирко повернул Белого влево, прочь от Смолинки.
Сначала местность была ровной, а потом начала медленно опускаться. Ничто не нарушало лесной тишины, кроме птичьей болтовни. Мирко все посматривал туда, где изначальный его путь пересекал гриву. Там все было спокойно, без единого движения, а потом деревья и вовсе закрыли вид. Мирко вздохнул, проехал к югу еще немного и повернул на запад, к гриве. Когда она приблизилась на расстояние убойного выстрела из лука, доступного даже неумехе, вроде молодого белобрысого стрельца из разбойников, мякша сам вынул лук и наложил стрелу. Управлять Белым одними ногами, как делают это кочевники‑степняки, было трудновато, но конь слушался отменно, и Мирко мог быть спокоен: в случае чего он не промахнется из‑за того, что подведет конь. Меч был тоже рядом – в седельной сумке. Достойную меча перевязь Мирко решил приобрести в Радославе, если не увидит до этого по пути чего‑нибудь замечательного. Ехать приходилось шагом, чтобы стук копыт не выдал Мирко.
Грива не была высокой, но склон ее был крут. Взять его наскоком не было возможности – пришлось бы шуметь, а подниматься шагом прямо в лоб, напрямик, коням было бы очень тяжко – еще ногу подвернут, тогда и вовсе беда. И Мирко направил Белого вдоль склона и немного вверх, по косой, по‑прежнему удаляясь к югу. Поднявшись до половины склона, Мирко получил возможность увидеть, куда же уходит грива своим южным концом. Оказалось, в густой мелкий ельник, ехать через который было бы чистым мучением, если вообще возможно, а за ельником вроде бы открывалось ровное пустое пространство: может, поле, а может, и болото. Да, в таком месте засаду сделать было бы разумно: загнать одинокого всадника в ельник, где он сразу потеряет и скорость, и подвижность, да и расстрелять из луков, или выгнать на открытое место и преследовать – от отряда конных одному не уйти. Но Пори пока не выказывал беспокойства, и Мирко продолжал подниматься, посматривая туда, откуда, по его прикидкам, могла вылететь стрела. Он поймал себя на мысли, что за последний день – со встречи с демоном и первой настоящей схватки – он стал думать не как прежний Мирко Вилкович, житель Холминок, а как воин‑одиночка, мечом добывающий себе хлеб. Убить человека оказалось просто, как муху прихлопнуть. А ведь ни один из погибших разбойников и пальцем до него дотронуться не успел, последние же трое и вовсе убегали. Узнай сейчас про это кто‑нибудь в Мякищах, не поверили бы. Разве что дядя Неупокой, да и тот бы не похвалил. Сам сваливший за всю жизнь, наверное, не меньше сотни врагов, он говорил, что убивать – грех, и не любил вспоминать о том, как сразил кого‑то. Другое дело, когда речь заходила о приключениях или каком‑нибудь поучительном происшествии.
Мирко наконец выехал на вершину холма, и тут уж думать о чем‑либо стало недосуг. Десятеро конных и пеших разбойников, не меньше, пробирались как раз к тому месту, где он должен был съехать с гривы. Они были внизу и еще не успели его заметить. Мякша мгновенно направил Белого обратно вниз, чтобы грива скрыла их. Пори достаточно было краткого восклицания, чтобы он послушно последовал за хозяином, не издавая лишних звуков. Должно быть, мечник добрался до своих не так уж давно, и его сотоварищи только сейчас поспевали к тому месту, где, по их мнению, мог бы проехать «обидчик». Эх, окажись он хоть немного проворней, и они могли бы долго здесь ждать!
Но делать нечего – надо было думать, как остаться в живых. Рано или поздно они доберутся и до переправы через щель, а потом по следам легко найдут Мирко. Южный окольный путь теперь был закрыт, скакать обратно на север – поздно, оставалось только попытаться нахально прорваться вразрез между двумя отрядами противников. Справиться с десятком дружных людей ему вряд ли по силам, к тому же они теперь знали, чего от него можно ждать. А уж поднятый дракой шум стал бы слышен далеко, и подмога лиходеям мигом бы приспела. Да и вся разбойничья ватага, видать, была немалой, если в дозор смогли отрядить десятерых.
Мирко пустил коня рысью. К счастью, под ногами были теперь не каменные плиты дороги, а мягкий краснозем, обильно посыпанный опавшими иглами. И все же звук копыт трех подкованных лошадей был немилосердно громким. Из‑за гривы пока ничего слышно не было – да и понятно: разбойники ехали очень медленно и осторожно, знать, страшились неожиданной стрелы. Посчитав, что проскакал достаточно, Мирко направил Белого снова на гриву, только теперь уж прямиком наверх: мешкать было нельзя. Сильные кони легко одолели подъем, зря он так тревожился. Недоехав немного доверху, парень спешился и, приказав Пори ждать на месте, рядом с конями, вылез один на опушку, прячась за кустами бересклета. С виду все было спокойно: ни слева, ни справа, ни впереди никого не было видно. «Ну и слава Щуру‑предку! – подумал он. – Может, и проскочу». Сейчас надо было благодарить именно Щура: лесной бог‑Веточник людскими спорами‑раздорами не интересовался, и никакое заклинание бы тут не помогло, не стал бы лес защищать мякшу. Демон из кромешного мира – дело иное, а люди для леса почти все были одинаковы.
Мирко вернулся, оседлал Белого и пустил его через вершину гривы переступью, чтобы не слишком топотать, но и не запинаться наверху, на виду у всех. Они быстро одолели неширокую вершину гривы и спуск. Теперь нужно было поторапливаться, и Мирко поскакал рысью – пускай слышат и попробуют догнать. В лесу такая погоня страшна, но не так, как в поле, – рассуждал он. Здесь всадники будут мешать друг другу, да и следовать точно за беглецом трудновато: это тебе не чисто поле, где легко окружить одинокого конника, и не холмы, где можно выиграть у него в прятки, если хорошо знаешь местность. И еще Мирко искренне надеялся на то, что конных у разбойников не столь уж много. Все же лошадь в разбойничьей шайке – редкость: ее и кормить надо, и не укроешь запросто, если что, – не иголка, а зимой и вовсе держать негде – приходится убивать на мясо. Вот такая она – лихая разбойничья жизнь. И еще Мирко думал, что на второй заслон он не нарвется: как ни велик был отряд, а все ж не более, наверно, шести десятков душ. А семерых он уже успел положить. Десять – на север, десять – на юг, двадцать – у дороги и десять – на второй заслон, справиться можно. И где еще те десять, что оставались перед ним? Коли вместе держатся, то, глядишь, он их и минует, а коли рассыпались по лесу, то уж с двоими‑троими он сладит как‑нибудь. За собаку он не боялся: поймать Пори в лесу – все равно что изловить волка. Если даже из мести разбойники станут преследовать собаку, то вряд ли преуспеют. А хозяина пес легко догонит по следам. Пока, однако, Пори не отставал, бежал рядом с Белым, отвесив нижнюю челюсть и временами, как это делают собаки при длинном беге, подхватывая ею воздух.
Стук копыт, конечно, не остался незамеченным. До Мирко донеслись неясные крики и справа, и слева. Но кричали, к счастью, уже за спиной! Ему повезло: разбойники не успели перекрыть все лазейки, и вот теперь получалось, что один человек справляется играючи с шестьюдесятью – или сколько их там? Тут даже и не гордость взыграла в лесных лиходеях – они и слова такого не знали, если что и было, то спесь одна. Теперь же им во что бы то ни стало надо было настичь незваного счастливчика: ведь прибежит в село да и расскажет немедля, где в лесах разбойнички хоронятся, и волей‑неволей придется убираться куда подальше. На севере да в Чети хоть и нет власти княжеской, да только большие деревни по Хойре станут заодно да и соберут целое ополчение, а то и купцы сбросятся да с Вольных Полей настоящих воинов наймут, и поминай как звали и вольница разбойная, и голова буйная. Так что новая охота на Мирко пошла всерьез.
Теперь, однако, изловить его было куда труднее. Он мчался на настоящем боевом коне, хоть и отягченном поклажей, да и биться ему приходилось уже не впервой. К тому же три четверки копыт сбивали разбойников с толку: гнедой и вороной мчались не вслед Белому, а немного пообок, и большая часть погони быстро отстала и затерялась в лесу. Мякша, однако, помнил все время, что несколько человек могут нежданно повстречать его лицом к лицу в самом неподходящем месте. Держать стрелу в полной готовности, будучи в седле на скачущем коне, да еще средь леса, где любой выросший пониже сук может лишить жизни не хуже разбойничьего ножа, было неудобно, и Мирко то и дело проверял, на месте ли Мабидунов меч. Он увереннее бы чувствовал себя в пешем бою, хотя и ездил на лошади с малолетства, но выбирать не приходилось. На крайний случай можно было и не ввязываться в драку, а обойти заслон. Ну а как противостоять пешему с рогатиной, этому его дядя выучил.
Но опасность преследования еще не миновала. В любой, самой захудалой разбойной шайке может оказаться человек, более‑менее ученый ратному делу, а то и побывавший в настоящем бою. Вот с таким бы пришлось считаться и дяде Неупокою, не говоря уж о Мирко. И, похоже, такой нашелся. Мякша не гнал Белого что есть силы, понимая, что крепким и выносливым, но небыстрым деревенским лошадям не угнаться за долгим и ровным бегом боевых коней. Постепенно клики погони и цокот многих копыт почти растаяли за спиной, но кто‑то один не отставал. Конь его прямо летел, и не скоком, как у Мирко, а во весь дух. Пори уже не мог угнаться за лошадьми, Мирко даже не приметил, отстал ли он просто или повернул в сторону и обошел крюком место дикой скачки, чтобы потом вернуться и пойти по следам. Оставалось надеяться, что пес поступил именно так, а не попытался сражаться вместо хозяина с погоней. Сосновый лес, где поначалу еще встречался кое‑какой подлесок, теперь стал и вовсе прозрачен, и мякша сообразил, что он, не стремясь к тому, выскочил как раз к той полосе‑дороге, на которую почему‑то боялись ступать деревья, где даже не росла трава. Конечно, проще всего было нарваться на заслон именно на этой дороге, но зато и уходить от погони здесь было проще: стволы сосен стремительно надвигались плотным строем, но по мере приближения будто бы разбегались, отходили в стороны и оставались за спиной, давая наезднику дорогу. Земля пошла как бы мелкими и длинными волнами, то чуть подымаясь, то опускаясь. Это был верный признак близости большой реки со спокойным течением и пологими берегами. И Мирко понял: еще немного, и он уйдет из разбойничьей чащи туда, где новым его врагам появляться небезопасно, особенно днем. Потому и гнал преследователь своего коня что есть мочи – надеялся на силу свою и опыт, думал побить беглеца один на один. Мирко подгонял Белого, припадая к гриве, шепча ему в ухо положенные слова, хлопая время от времени по крупу, но топот сзади приближался. Конь разбойника не уступал Белому и поклажи не вез. И Мирко уж решил оглянуться и посмотреть, кто же это так жаждет поквитаться с ним и нельзя ли сразить наглеца из лука, пока тот будет лететь на него во весь дух. Но тут произошло то, чего Мирко уже надеялся, что избежал: наперерез ему, справа, через лес, неслись двое конных, одетых уже не как‑нибудь, вроде тех, что напали на мякшу у трещины, а в сапоги, порты из плотной ткани и, самое что интересное, в доспехи ременного плетения. В руках у молодцев были сабли, на головах – синие клобуки.
«Хорошо хоть, что не с луками поджидают!» – подумал парень. Что ж, о том, кто был сзади, пришлось пока позабыть, надо было как‑то справиться с этими двумя. Воинами они не были, это уж точно: сидели не слишком ловко, доспехи были им явно непривычны, да и сабли в руках болтались, что палки у играющихся мальчишек. Они хотели поймать беглеца, перехватив его по прямой, а не заходя постепенно дугой, чтобы подобраться‑пристроиться сбоку – тогда Мирко пришлось бы отбиваться от них, оборачиваясь назад и вправо. Они даже не потрудились исхитриться, чтобы воспользоваться своим численным перевесом: загнать мякшу обратно на преследовавшего его сзади или сделать так, чтобы один напал чуть сзади, а другой встречь…
Впрочем, всяких разных штук напридумывать можно было премного, и Мирко только благодарил славных предков и всех родовых богов, что те отобрали у этих двоих последние капли разума, оставив только черную слепую ярость и такой же черный страх за свою шкуру перед праведным судом.
Тот, кто сзади, был еще довольно далеко, и Мирко сосредоточил все внимание на этих вояках. Расстояние между ними сокращалось стремительно. Конечно, рассчитать издали место, где они встретятся, было затруднительно, и разбойникам поневоле приходилось подстраиваться под Мирко, а не ему под них. В этом и заключалась их ошибка: при погоне все должно быть наоборот. И мякша воспользовался этим упущением охотников, которым скоро суждено было стать добычей. В лица их он старался не смотреть. Зачем? Лучше ему не знать тех, кому суждено быть убитым им. Пусть убережет его отец‑щур от возможной встречи с матерью, отцом или какими другими родственниками такого вот выродка. Вдруг по описаниям любимого, канувшего невесть куда, сына, брата или племянника придется узнать черты человека, убитого тобой, и тут же ощутить неодолимую пропасть, легшую из‑за одного глупца меж тобой и добрыми людьми. Ведь нельзя будет, хотя бы из желания остаться в безопасности, сказать им правду (правда – правдой, а кровную месть никто еще не отменял). Мирко, правда, об этом не рассуждал, а просто старался не смотреть на лица.
Он уже успел придумать, как выиграет у этих двоих, и приступил к осуществлению своего плана. Сделав вид, что испугался летящих на него справа всадников, он принудил Белого слегка ускорить бег и тут же стал уклоняться немного влево, показывая, что хочет уйти от стычки. Обрадованные, что сумели сбить его с пути, разбойники устремились за ним, не обратив внимания на то, что мякша припустил коня ненадолго, а после опять перешел на скок, подпуская охотников ближе. Он начал игру, и они, как глупые пескари, схватили, не поняв, не столь уж хитрую наживку. Но всё понял тот, кто гнался за Мирко сзади, – он что‑то кричал вслед, явно стараясь предупредить своих, но было далеко, и слова разобрать было невозможно. А разбойники, видать, то ли не услышали вообще ничего в горячей скачке, то ли не сочли нужным слушаться, что для них было обычным делом. Мирко тут же уяснил себе, что, если хочет сохранить себе жизнь, во что бы то ни стало должен расправиться с этими двоими гораздо раньше, чем подоспеет третий, просто чтобы уйти от него. Он оглянулся: двое были уже близко. «Пора!» – решил он и, резко осадив Белого, развернулся лицом к преследователям и пустил коня вскачь, только теперь навстречу разбойникам, не давая им времени сообразить, что к чему, и повернуть или хотя бы приостановиться, чтобы избежать лобового удара. И они не успели – надеялись, верно, что вот сейчас пролетят еще несколько десятков сажен, да и полоснут этого выскочку по шее саблей. И чего это те всемером справиться не смогли? Пьяны, видать, были. Было бы на что глядеть! Щенок щенком! Да не тут‑то было: Мирко сделал разворот так скоро, что они и шарахнуться не успели, а может, подумали, что он решил с отчаяния попробовать биться. Во всяком случае, в себе они были уверены. Запомнилось только выражение удивления у первого разбойника, когда мякша, взяв влево, чтобы зараз иметь дело лишь с одним клинком, оттеснил мечом поднятую саблю и одновременно нанес незнакомый для этих мест колющий удар. Мечи полянинов, полешуков и мякшей подходили больше для рубки, чтобы смять, проломить защиту врага, расколов ему шлем, если потребуется, или броню. Даже концы их мечей были закруглены. А арголидские воины сечу как раз не любили, считая, что воин совершенно без нужды открывает правый бок, когда хочет рубить. Вот колоть – дело другое! Что ж, по‑своему правы были и те, и другие. В Арголиде привыкли биться строгим строем, закрывшись щитами, давя противника, подминая его. Размахивать мечом в таком строю было опасно: не ровен час, и своего смахнешь. Полянины, а некогда, говорят, и ругии и уррии, сражались вместе, и все же обособленно. Собственно говоря, никакого строя или плана у полянинов никогда и не бывало: они обходились некоторым набором хитростей. Если враг попадался на них, полянины побеждали, если нет, то, несмотря на мужество и стойкость, бывали биты. Мирко понятия не имел, как бились вольки в давние времена своего величия. Однако, видать, проткнуть врага мечом были не прочь. Мякша сделал то же. Пластины брони легко разошлись, и острый тростниковый клинок вошел в тело чуть ниже ребер с правой стороны. Разбойник с хрипом повалился вперед. Мирко едва успел выдернуть меч из раны. Тот глядел на мир уже остекленевшими глазами: он умер от боли. Только сейчас Мирко понял, какое же страшное оружие он получил.
Второй разбойник попробовал достать Мирко саблей, но не дотянулся, пролетел мимо. Они развернули коней и сшиблись вновь. Теперь уж мякше пришлось посмотреть в лицо противника. Румяный полянин с пшеничного цвета усами и синими, что васильки в поле, глазами был хорош собой, крепко сложен и, пожалуй, снес бы Мирко одним ударом голову с плеч, если бы он не сопротивлялся и стоял смирно, как обычно бывает с людьми, скованными страхом. Видать, опыт таких подвигов у полянина был. Мирко, однако, не боялся: дядина сабля свистала на четверть пяди у него над головой: Неупокой учил его не только разить врага или встречать железо железом, но и увертываться. Так произошло и на этот раз: мякша пригнулся – и сабля рассекла воздух, а меч разрезал броню на боку полянина, как хлебный каравай. Новая кровь обагрила клинок.
Но Мирко уже не оглядывался. Он только свистнул, призывая гнедого и вороного следовать за ним, и тут же ринулся дальше. Теперь Белому предстояла настоящая работа – мчаться вперед, по лесной дороге во весь опор, неся седока и поклажу. По воздуху при помощи колдовской силы летать было полегче. А сзади топот копыт был совсем близок: их разделял, наверно, десяток сажен, не больше. Только теперь у Мирко нашлась возможность обернуться. На легком, но сильном буланом жеребце, настегивая его плеточкой, за ним гнался ни дать ни взять княжеский гридень – зрелый крепкий мужчина с красивым, но злым лицом. В том, что он действительно послужил в княжьем войске, сомневаться не приходилось. Кольчужная бронь, наручи, поножи, шлем, сапоги – все было вычищено и ухожено, аж блестело в вечернем солнце. Такого щегольства и аккуратности у простых разбойников не найдешь. Дорогой меч – это по рукояти было заметно – покуда оставался у врага за спиной. Но если дойдет до дела, Мирко и оглянуться не успеет, как этот клинок окажется перед ним. Преследователь, видно, был не из простых людей: злое презрение и насмешка сверкали в его взгляде. Его нимало не беспокоило, что восемь его дружков – двое тут же, на глазах, – пали один за другим. Он ведь кричал им, предупреждал – не послушали! Уж он‑то не совершит глупостей, как они. Мирко понимал, что бой с княжеским гриднем будет недолгим. В лучшем случае мякша продержится одну или две сшибки, как с демоном, а дальше все кончится. К тому же сабля полянина все же не просвистела мимо: кусок плаща был срезан ровно, как бритвой, а вместе с ним – и лоскут кожи. Нельзя было сказать, что рана сильно болела или мешала, но править конем стало уже труднее. А ведь если схватка произойдет, любая, самая малая помеха будет обращена гриднем в удачу. И прийти Мирко на помощь на сей раз будет некому.
От дяди мякша знал, что у князей с гриднями нередко случаются ссоры. Воеводы посильнее, бывало, и власть забирали в крепостях, бывало, и уходили, обиженные чем‑то, на новое место или к другому князю. Видать, и этого обидели или выгнали за какую провинность, раз он к разбойникам прибился. Что ж, среди этого непотребного люда он был сильнее и лучше всех, всех выше, разумнее и благороднее. Знать, прельщала его и такая «слава». И теперь, если бы он догнал и убил беглеца, то сделал бы сразу два дела: укрепил свою власть и обеспечил бы шайке тихое житье в скрытом от всех месте. И, кажется, обе цели были вполне достижимы. Только с помощью лука Мирко мог побить гридня. Но кто знает, может, этот бывший княжий воин, как и дядя, мог, играючи, отразить стрелу мечом. Спасение было только в бегстве, и Мирко гнал Белого что есть мочи.
На какое‑то время мякша сумел даже несколько уйти вперед, но затем охотник опять приблизился, и лишь десять‑пятнадцать саженей отделяли теперь Мирко от входа на Звездный Мост.
Сосны меж тем стали редеть, и вот они вынеслись на луговину, поднимающуюся медленно по гряде холмов. Мирко воспрянул было духом: до холмов было близко, и тут проходила граница разбойничьих лесов, поскольку справа опять открылась Смолинка. Здесь она уже не была ни быстра, ни страшна – русло было широко, и где‑то там, за равнинным правым берегом, угадывалось широкое пространство другой, еще большей реки. Хойра была совсем рядом. Солнце уже коснулось нижним краем самого высокого холма, что поднимался прямо на пути. Думать о том, как его огибать, было некогда, и Мирко гнал вперед, на вершину, навстречу солнцу. Что самое забавное, если во всей этой незавидной для мякши картине можно было найти что‑то забавное, дорога, которой не было, по‑прежнему была. Как и раньше, деревья, подлесок и трава не росли на полосе пустой земли в сажень шириной, тянущейся как раз прямиком на холм, словно здесь какая змея проползла от той трещины в лесу да так ядом свой путь пропитала, что вдоль следа ее ни одно растение жить не смогло. Так или иначе, а Мирко, как завороженный, следовал этой полосе, не пытаясь свернуть.
Он оглянулся вдругорядь, и с обреченностью понял, что буланый конь гридня медленно, но верно съедает расстояние, и где‑то у вершины его настигнет. Разбойники обычно в таких случаях кричат, пытаясь оскорбить врага покрепче, унизить его еще до боя. Гридень молчал: заговаривать с врагом перед боем негоже – только обременишь себя совестными обязательствами перед человеком, и гридни обычно держались этого обычая. Но сейчас дело, скорее, было в другом: охотник просто считал себя настолько выше и достойнее глупой дичи, что и разговаривать с ней значило лишь пачкаться. «Сейчас прихлопну, что комара, герой!» – читалось у него во взгляде. Плечо, подставленное ветру, начинало болеть. Пори где‑то отстал, вороной и гнедой были рядом – они бежали справа от Мирко, не по дороге, а прямо по дикой траве. Предчувствуя неладное, они ржали громко и тревожно, но помешать разбойнику не могли никак.
Но сдаваться Мирко не желал. «Ладно, будем биться на вершине, – решил он. – Вдруг да повезет – увидит кто из деревни. А здесь, за холмом, и надеяться на такое нечего. Убьет – что ж, значит, кончилась кудель у доли, либо самовила‑посестра моя где‑то поотстала. Ну а с Риитой – что ж, где‑нибудь за Звездным Мостом повстречаюсь».
Путь явно пошел в подъем, у вершины холма стал виден большой камень, должно быть межевой. А дыхание разбойничьего коня уже было слышно. Три‑четыре сажени, не более, разделяли их теперь. Меч пока пребывал в ножнах за спиной у гридня, но Мирко не мог не заметить, что правая рука разбойника готова его выхватить. Мирко повернулся опять вперед и тут, если бы на это было время, он бы остолбенел, но скачку остановить было уже невозможно. На вершине холма, у камня, на черном огромном коне восседал тот самый седобородый высоченный старик в синей войлочной шапке вроде колпака и в синем плаще. Был он худ, и вместо его левого глаза темнел страшный пустой провал. Правый же глаз, чернее густой ночи, сверлил воздух подобно вороту, все пронзая насквозь с нечеловеческой мудростью и силой. Старик был облачен в кольчужный доспех, украшенный чеканкой с дивным зверьем. Броня была длинная, чуть не до колен. В руке он держал длинный, тусклый меч. Все снаряжение выглядело древним, каким‑то серым, но чистым. На ногах были высокие черные сапоги. Надо ли говорить, что, как и тогда, на болоте, старик‑демон возник из ниоткуда. Его тонкие губы кривились в усмешке под хищным крючковатым носом.
«Конец», – решил Мирко. И, выхватив Куланов меч, ринулся на старика. Он успел оглянуться перед тем на гридня: тот был удивлен, но ни в коем случае не смущен. Меч – длинный, из красивой стали, словно бы покрытый ровной сеточкой, – уже был поднят в его руке. Кому‑то – скорее, и Мирко, и старику – предстояло быть убитыми. Впрочем, насчет старика уверенности не было. Что до себя… Он помнил, как старик, ухмыльнувшись, обрубил торчащую из груди стрелу. Белый занервничал, но мякша ткнул его сапогами в бока. Конь вылетел на вершину прямо на старика, Мирко приготовился ловить удар занесенного меча… и пролетел с вытянутой рукой несколько саженей вперед. Старик будто растаял – так проворно подался он в сторону, пропуская мякшу. Готовый к страшному удару в спину, Мирко услышал сзади звон клинков, хруст и предсмертный крик. Чье‑то тело рухнуло на траву, заржал конь, и все стихло. Ожидаемого удара не последовало. Он был жив.

Не улыбнется отблеском зеркальным
Свинцовая осенняя река.
Лес спрятался в холмы полоской дальней.
Я снова здесь с тобой, моя тоска.

Три арки мост – угрюмый стылый камень.
Рокочет неумолчная вода,
Куда моя монета молча канет –
Я заплатил за долгие года,

Когда ходил к серебряному морю,
И провожал к закату корабли,
И жадно пил вино чужого горя,
Но не пьянел. И к осени земли

Сюда, в пустынный край, я возвратился
Октябрьский холод приложить к вискам.
Сюда, где я с тобою обручился,
Невеста моя вечная – Тоска.

Что ж, наша свадьба вновь не состоялась,
Не поднята и девственна фата –
Кольцо твое опять со мной осталось,
И мне другая – навсегда не та.

Вот мой залог – на дне реки монета:
Текут, бурля, несчетные века –
Тем крепче он: здесь ржавый сумрак Леты
Над ним не будет властен. И пока

Я буду жив: обет мой – возвращаться.
И мой зарок – не знать твое лицо:
Нет воли от тебя мне отказаться,
И смертью будет освятить кольцо.

Я – капитан осеннего пространства.
Тоска моя по‑прежнему чиста…
Небывшей свадьбы пышное убранство
Несет река под арками моста.

X. УСТЬЕ

Дорога точно кружево вьет: то летит стрелой, то делает хитрые излучины, огибая холмы и болота, то послушно следует за рекой, то петляет в густом лесу, будто по грибы собралась, то оплетает гору, то карабкается в косогор зигзагом, как на спине гадюки. А когда переплетаются друг с другом много дорог, тут никому не разгадать их узора: такого и змеи в травене‑месяце не сотворят. И не распутать никому это переплетение, потому как есть узлы, которые не развяжешь: перекрестки. И никто не скажет, встречаются ли здесь и расходятся, не тронув друг друга, две дороги; или кончаются старые и начинаются новые; и если прежняя дорога не кончается, то куда она выходит с перекрестка? И стоит на перепутье человек, решая, куда податься: вперед, в сторону или вовсе назад повернуть? Да и надо ли решать, может, и нет вовсе никакого выбора, и старая твоя дорога сольется с новой за этим леском. Много дурного говорят о росстани: здесь приходится прощаться, здесь твое и без того призрачное счастье и вовсе разбегается‑разлетается на четыре стороны, здесь караулят путника насмешливые ветры с разных концов: навеют‑нарассказывают и поведут путем, которого прежде и в мыслях не было, да там и бросят. Ну и что с того? И эта дорога не будет последней, а непременно выведет на новую росстань. А если остался один, расставаться больше уж не с кем. И значит, на следующем перекрестке – а где же еще? – будет ждать тебя новая встреча. 

Мирко проскакал еще вперед и тогда только развернулся. Внизу простирался величественный вид: холмы спускались к черной Смолинке, озаренные закатными лучами. Огромный голубой купол неба на востоке начинал мутнеть. За рекой тянулись бесконечные чащи, и только вдали, на севере, вставали увалы – те самые, что преодолевал Мирко и до, и после Сааримяки. На западе, у горизонта, туманились розовые вершины Камня, и оттуда же, блестя алым пламенем, двигались широкие воды Хойры. Там, где черная Смолинка сливалась с самой могучей рекой мякшинского мира, этот жидкий огонь и алый свет поглощал, сжигал темноту, вспыхивая горящей, расплавленной медью. Закат словно хотел залить все небеса светлым пожаром, и столь огромен он был с этой вершины, что казалось, сегодня это ему удастся.
Но все это было далеко, а здесь, рядом, взору Мирко предстала другая – страшная картина. Белый аж встал на дыбы, и с большим трудом удалось его унять. Чуждый красоте мира, возвышался на черном коне, не совсем на коня‑то похожем, седобородый всадник, единый глаз которого насмехался над всем непреложной мудростью смерти. На обветренных губах играла колдовская, недобрая улыбка. С тусклого длинного меча, опущенного вниз, стекала темная дымящаяся кровь. У ног темного жеребца лежал воин‑разбойник. Правая рука его еще сжимала черен меча с беспомощным обломком клинка. А все тело, от правого плеча до левого бедра, наискось, разрезала единая глубокая рана. Кольчатая броня, укрепленная пластинами, была разрублена, как паутина, одним ударом нечеловеческой силы, проломившим даже кости груди. Теперь они отвратительно выпирали наружу, и из раны беспрерывно лилась густая кровь. На мертвом лице застыла гримаса злобы и ужаса. Буланый конь лежал рядом. Конский череп был раскроен, видимо, тем же ударом, обезобразившим голову благородного животного, ничем не повинного в темных делах своего хозяина. Конская кровь смешивалась с человеческой, и темная красная лужа набухала на зеленой траве, оскверняя светлую красоту заката. Мирко перевел взгляд на черный межевой камень. На нем, словно знаменуя свое право быть здесь, вздымалась, торжествуя над жизнью, огненная пирамида.
И Мирко почувствовал страх. Впервые за весь свой недолгий пока, но полный всяких недобрых чудес поход. Его не испугали ни темные леса, ни болотные всадники, ни колдовство подземного хода, ни демон, половина которого была безвидна, ни гневная сила таинственных грибов. Но сейчас он остался по‑настоящему один на один перед ликом того, что было страшнее смерти и грозило смертью всему, что стояло перед ним. И несчастный, заблудившийся в жизни лиходей‑разбойник теперь казался уже своим последним союзником, вместе с которым можно было противостоять неминуемому. Теперь он был убит. Убит жестоко и беспощадно – когда в тысячу крат более сильный топчет слабого. Мирко застыл на месте. Мабидунов меч стал в руке стопудовой тяжестью, а рука бессильно повисла. Сопротивляться не было ни сил, ни воли, и никакая память уже не могла оживить картины былой жизни, чтобы вернуть эту волю. Жизнь и вправду теперь плыла перед глазами серой тенью былого, будто Мирко уже был по ту сторону. Он стоял лишь и ждал, пока тусклый меч опустится тяжело сверху и на его голову, и вместе с болью умирающей души последний свет потухнет перед его глазами, уступая беззвездной черноте…
Ткань мира всколыхнулась, поплыла полупрозрачными смутными волнами. Мякша с трудом увидел, как голубые небеса сменились желто‑красными сполохами, трава сделалась густо‑красной, а в долине и вовсе малиновой, торчащей из грязно‑белого твердого снега, деревья же обернулись желтыми, синими и серыми, жилистыми и гибкими созданиями, чем‑то похожими на людей. Трупы разбойника и его коня исчезли, и только лужа крови жирным черным пятном лежала на снегу. Все это зыбилось и рябило, будучи каким‑то размытым, нестойким, призрачным. И лишь седобородый старик в синей шляпе и плаще на черном коне оставался прежним. Вот он поднял свой меч, вложил в ножны, усмехнулся многозначительно в последний раз и тронул коня; длилось все это ужасно медленно, будто время растянулось, истончилось, как тонкая‑тонкая нить паутины, – вот‑вот порвется. Конь медленно стал поворачиваться, переступая неторопливо мощными ногами. Вот уже пред ним спина всадника в синем плаще да длинные седые пряди, падающие на плечи из‑под шапки. Конь сделал шаг вниз по склону, другой, третий и… все исчезло, как растаяло. Мир мгновенно вернулся к Мирко, прежний и зеленый, ворвался яростно в опустевшее сознание горящими закатными лучами. Он вздрогнул и очнулся.
Колдуна нигде не было. Солнечный свет был чист и прекрасен. Земля лежала вокруг зеленая и приветливая, и небесная синь взирала на нее с недосягаемой высоты. Но тела убитого воина и коня не делись никуда. Невидящие серые глаза смотрели, казалось, прямо на Мирко, вопрошая: «Зачем я умер, а ты жив?» У черного камня со знаком всепожирающего костра копыта черного жеребца оставили четыре глубоких следа. Трава в этих следах лежала пожухлой и мертвой. Мирко била крупная дрожь. С трудом положил он обратно в седельную сумку меч, слез с Белого и без сил уселся на землю. Всадник зачем‑то пощадил его, оставив под сердцем смутную тень страха.
Сколько мякша просидел так, безвольно опустив голову, он не считал. Солнце уже коснулось нижним краем далеких серых холодных туманов над далеким Камнем, и долина меж холмами и лесом заполнилась мглою. Кони его были здесь, рядом. Вороной и гнедой улеглись, отдыхая после дикой скачки, глядя с холма на близкую большую воду, шумно втягивали широкими ноздрями воздух, чуя, видимо, уже запах деревни. И только Белый топтался рядом с хозяином, то трогая его теплыми губами за ухо, то дыша в щеку, то просто стоя, понуро опустив голову, печально и скорбно взирая на него. Мирко погладил белую шелковистую морду и тяжело поднялся. Пора было ехать, но он знал, что трогаться в путь нельзя, пока непогребенные тела остаются здесь. Мирко закрыл покойнику глаза. Те, кого убивал он прежде, были порой неудачливыми, порой глупыми его врагами, с которыми его не связывало ничего до самого рокового конца. С этим же в последний краткий миг мякша оказался вместе. Он был последним, с кем того связывало что‑то, последней, может быть, его надеждой. Мирко знал, что страшный колдун убил не только тело этого человека, он сразил и его душу, и последнее, за что пыталась уцепиться душа разбойника, прежде чем исчезнуть, пропасть, был он, Мирко. Ночь подступала мраком и холодом, с холма начинал тянуть промозглый ветерок, черный камень с бледными, почти уже невидными знаками таил скрытую злобу, вокруг было тихо, пусто и жутко, но Мирко все же решительно взялся за лопатку. Если уж не седок, то конь заслужил погребение.
Когда яма была готова, стало совсем темно, и только низкая луна проливала бледный свет. Мирко опустил на дно могилы тело разбойника, рядом положил его меч, а потом при помощи Белого спихнул вниз и то, что было буланым скакуном. Хорошо хоть земля на вершине была мягкой и податливой. Зарыв поспешно могилу и возведя невысокий холмик, мякша обратился к богам с просьбой очистить его от скверны и хранить это место от злой силы, хотя и не слишком надеялся на то, что будет услышан. Мирко положил на могилу ломоть хлеба – это была последняя треба, что оставил миру погребенный.
Скорбная, пустая ночь стояла над черными холмами, и звезды на сей раз не могли осветить ее. Колыхался где‑то внизу страшным морем лес: Мирко знал теперь, как истинно выглядят деревья. Кровавым следом по белому, бездушному, как снег, телу земли текла дорога, на которую боялась ступать трава – сама кровоточа, пьющая соки земли лишь затем, чтобы вскоре пожухнуть и сгнить в тяжком, убийственном человечьем или конском следе. Сверху огнем дышало беспощадное небо, грозя спалить все живое в любую минуту. Мир повернулся другим своим ликом, и – кто знал? – может, он и был истинным. Мирко обернулся туда, где текла серебряная вода Хойры. Как давно мечтал он увидеть эту великую реку, как ждал этой первой встречи, как мечтал насладиться широким, вольным пространством, понять мощь и тоску мудрых вод, прикоснуться осторожно к ее седой, древней волне. И что же принесла эта встреча? В кровавых лучах заката катилась всесильная, всепобеждающая вода. Из бездонной древности неудержимо и неизменно неслась в бездонное грядущее, и кроваво‑алый цвет ее не был случаен: только кровь во всех ликах, личинах и обличьях имела истинный цвет и настоящую цену. Мир, как и человек, был зачат в крови и рос на ней, требуя чем дальше, тем больше. Река крови, вбирая малые лужицы, вроде той, что осталась сегодня на холме ржавым пятном, лилась к неизвестному концу, наполняя какую‑то ненасытную чашу. Каждый, кто рождался, брал из этой реки по капле, зато после всю жизнь отдавал с лихвой, и под конец, сбросив прах тела, новой струей уходил в безвестность. Лишь тот, кто разрывал этот круг, мог вечно стоять на холме и наблюдать это дикое течение. И он был страшен и непобедим, потому что не жил, но и не мог умереть. Сегодня Мирко видел его воочию. С ним предстояло биться мякшинскому юноше за свою жизнь и любовь, и стоило ли говорить, кто в том бою был обречен на поражение. Мирко знал теперь все. Ему не нужно было волшебного зеркала для грядущего – теперь оно у него было. «Значит, – подумал он, – если верить северной сказке, я вечно буду молод и силен. Что ж», – горько усмехнулся он сам себе. Всадник или кто это был, сам того не ведая, дал мякше самый надежный щит, который противостоит любому оружию: железу, яду, лжи. Этим щитом было знание.
Ночь продолжала тоскливо и обреченно скорбеть, звезды были бесконечно далеки, но слабая искорка холодного огня, раздутого суровым черным ветром, зажглась сегодня на вершине холма. Реклознатец оказался прав, и только теперь понял Мирко всю его правоту: огонь знания не грел, он был холоден. Но свет его был сильнее любого меча. Тьма оставалась непроглядной, пугающей, безобразной, но огонь уже вспыхнул в ней. Вдали на западе, за редким лесом, где‑то в полях большой деревни, увидел Мирко слабую светящуюся точку ночного костра. Огонь был далеко, но оставаться в безлюдной местности рядом с могилой и черным камнем Мирко не мог. Белый с готовностью подбежал на свист, Мякша уже совсем хотел было вскочить в седло, как вдруг прямо под ногами его просительно и жалобно… заскулила собака.
Что‑то мягкое и шерстяное ткнулось в ноги. Мирко наклонился порывисто, и рука его тронула густую собачью шерсть. Он почесал пса за ушами. Пори, не веря, что хозяин прощает ему столь долгое отсутствие, сел, уставился на человека преданными глазами и застучал хвостом. Растроганный таким признанием, Мирко не удержался, чтобы не обнять дрожащего от возбуждения пса, не приласкать как следует. Пори совсем по‑щенячьи визжал и тявкал, а шершавым горячим языком лизал руки и лицо хозяина. Мирко проверил, не ранена ли, случаем, собака. Но с Пори, как видно, все обошлось. Где он был это время, какими дорогами бежали его мохнатые лапы, что чуяло преданное песье сердце, теперь дознаться было невозможно, да и надо ли? Друг был рядом, он не пропал и не предал. Ночная дорога звала вперед.
Мирко взлетел на спину Белого и стиснул слегка ногами его бока. Конь послушно затрусил вниз по склону. Два сотоварища его, оторвавшись от дремотной травы, поднялись и последовали за ним. Мгла долины надвинулась черным немым омутом и скрыла путников.
Спустившись в эту темную и влажную мглу, Мирко сразу каким‑то неизвестным чувством ощутил, что за спиной остался рубеж. Рубеж необжитого, древнего и неустроенного человеком мира. Там было по‑своему хорошо, там можно было превратиться в кого угодно, но там нельзя было оставаться человеком. А здесь, за холмом, властный и манящий голос жилья вел мякшу за собой без всякой дороги, среди темной ночи, и ничего не могло теперь помешать ему достичь людей. К тому же Пори был рядом, и чуткий собачий нюх уж точно бы не ошибся.
Огонь, увиденный с холма, скорее всего, был пастушьим костром, либо стерегли скирды мужики. За бурными событиями последних дней мякша не то чтобы потерял счет времени, но просто забыл о нем. Где‑то на днях хлеб должны были начать складывать в скирды. В Холминках это были суслоны, в Сааримяки – городки, а как на Хойре, того Мирко еще не знал. Впрочем, в Мякищах, должно быть, уже начинались первые холода. Мирко вроде и не задерживался нигде на пути лишку, но внутри будто сидел кто‑то, постоянно торопивший: скорей, скорей, на юг.
Лес кончился быстро. Наверно, девицы и ребята ходили сюда собирать грибы, делая это осторожно, чтобы не нарушить плодоносную грибницу. Они, наверно, тоже наслушались, а может, и друг другу рассказывали, темные и таинственные истории о грибах, а потом хихикали от смешного, невсамделишного страха. Они, видно, думали, что грибы в этом леске сделались почти домашними, что можно их скликать и гонять, будто кур по двору. Что ж, Мирко‑то знал теперь истинную силу этих подземных воинов. Но он не будет говорить об этом никому: ни ночью у костерка, ни среди ясного дня. Все равно никто не поверит. Да так, видно, и к лучшему, а то ведь никого после и кнутом в лес за грибами не загонишь.
Дальше по пути лежало жнивье. За ним вроде бы поднималась еще одна низкая гряда холмов, а дальше уж текла Хойра. Там, на берегу, и стояло село. Костер приближался. Возле него явно кто‑то сидел, да не один. «Как подъехать бы так, чтобы дубиной в лоб не засветили? – подумал мякша. – Я‑то, пожалуй, отобьюсь и на сей раз, только надо ли? А то со всеми, как от колдуна вышел, подраться умудрился. Вот уж правду дядя говорил: единожды меч поднявши, уже не опустишь. А далеко ли я с тем мечом прошагаю? Пока другой не найдется, покрепче?»
Мирко остановился, спешился, подозвал к ноге забеспокоившегося в виду огня, людей и запаха пищи Пори, и, ступая ровно и свободно, как человек с чистой совестью, пошел к костру не таясь. Тащиться среди ночи в деревню, будить отдыхающих после работы людей, искать там Реклознатцева знакомца – да кто знает, долетел к нему тогда ворон, нет ли, – Мирко не хотелось, неправильно это было. И еще, поди, тот самый лодочник, Ари Латикайнен, и забыть уже успел про некоего Мирко Вилковича из каких‑то неведомых Холминок. Небось лодочник день и ночь на реке столько народу перевидает, что в глазах темно. Часок помнил, а после и забыл. Мирко хотел переночевать у костра, в поле. Последний раз это было страшно давно: три седмицы назад? Или все четыре?
Мирко старался не таиться, но, видно, жизнь в лесах, занятия с дядей Неупокоем да привычка долгого уже похода невольно заставляли его ступать настолько бесшумно, что люди, сидевшие у костра, не заметили его, пока он не выступил из темноты. К тому же они увлеклись разговором. Видно, не боялись нападения, не знали, что разбойники стоят близко.
– Доброй ночи вам, люди добрые! – негромко и ясно молвил Мирко. – Не обессудьте, что потревожил. Дозвольте к огню погреться.
Трое – двое здоровых мужчин и юноша, почти мальчишка, – разом вскочили и шарахнулись назад. Тут Мирко увидел, как они одеты, и разом вспомнил, что сегодня за день. Смеяться, конечно, было вовсе не к месту, но тяготившее его, не прошедшее еще чувство страха и предчувствие грядущей беды должны были как‑то выйти наружу. А чем еще избыть страх и беду, как не смехом? А дело было в следующем: и пожилой чернявый дядька с кудлатой бородой, и второй мужик, помоложе, кудрявый, и белобрысый мальчишка – все как один были в тулупах, вывернутых наизнанку, в повязанных на голову полотенцах и с кочергами в руках. Молодой вытаращил глаза, весь побледнел и завопил, что есть мочи:
– Леший! Леший, дядя Прастен! Как есть леший!
– Ну да, с лошадьми и собакой, – ответил Мирко, давясь и чуть не пополам сгибаясь от разобравшего его хохота. – Не серчайте, – выдавил он. – Я не со зла…
Кудрявый, похоже, опомнился. Он поспешно оглядел себя – нет ли в чем изъяна? – приосанился, подбоченился, выступил вперед – весь, как был: в старом тулупе навыворот, в белом утиральнике на голове, с кочергой в руке, словно Гром со своей разящей секирой, весь переполненный важности и надменности. А вот этого последнего Мирко уже не любил. События последних дней изменили его. Он был теперь вправе, утверждать, что он любит, а что нет. И вовсе не оттого, что сам набрался нахальства и надменности, просто он начал понимать себя.
– А ты сам кто таков? – спросил мужик, задравши холеную бороду. – Чего по нашему жнивью с конями, да еще с тремя, ходишь? Кто тебе дозволил? И зубы чего скалишь? Нешто смешинка в рот попала? Так выплюнь, прежде чем говорить. Куда идешь?
– На Кудыкину гору, – осклабился Мирко. – А смешно оттого, что двое здоровых мужиков лешего испугались. Будь я леший, миновал бы я круг заклятый? Или вы позабыли про круг‑то, а? Поздорову тебе, отец, – поклонился Мирко, обращаясь к старшему мужчине. – Верно ли я к селу вышел?
– Верно, сынку, – неуверенно отвечал мужик, сжимая в кулаке бороденку. – Ты садись к костру‑то, коней расседлай, пусть ходют. Сам из каких, позволь узнать, будешь? Как звать‑величать прикажешь? Не подумай чего, мы тут, вот… очуменник нынче, леший тешится…
– Меня Мирко звать, Мирко Вилкович. А сам из мякшей буду, что на Мякищах живут, коли ведаете. А тебя, отец, не Прастеном ли зовут? – уважительно осведомился Мирко.
– Прастеном, да, – закивал мужик. – Поди, присаживайся, – опять пригласил он. Его здоровенные, налитые силой от тяжелой работы руки и могучее тело никак не вязались с какой‑то забитой манерой разговаривать и вообще держать себя. Он и сейчас оставался за спиною у более молодого. Видно, заправлял здесь именно тот.
– Постой, дядя Прастен, – окоротил дядьку кудрявый и со злостью поглядел на Мирко. – Не знаем мы никаких Мякищей, а знаем, что разбойников полно по лесам шастает. Ступай‑ка ты, мил человек, туда, откуда пришел. Врать ты, я посмотрю, горазд. Не знаю уж, откель кони у тебя, а за жнивье потоптанное и взыскать можно. Ступай! – бросил он грубо.
– Я не у тебя спрашивался, – спокойно отвечал Мирко. – А как полагается у людей, у старшего. А старшего слушать надо. Все так делают, и тебе того ж советую. Уж прости, как тебя звать, не ведаю. – И Мирко сделал шаг к костру. Пори он жестом приказал сидеть на месте. Пес поднял шерсть, насторожился, задние лапы его неспокойно ерзали по земле. Пори не лаял, но начинал глухо, едва слышно ворчать, чувствуя ссору. Мирко научил его только слушаться и понимать хозяина. Как пускать в ход зубы, пес знал и сам – кто‑то успел надоумить, и против кочерги большая собака могла куда больше, чем против меча в руке демона.
Мякша сделал шаг к костру, но кудрявый заступил ему дорогу – он был на полголовы выше и выглядел внушительнее.
– Ты нешто не уразумел? – прошипел он, видя, что оружия у путника, кроме короткого ножа у пояса, нет. – Ступай, говорю, не то кочергу эту самую испробуешь, разбойничье семя!
Это было уже оскорбление. Но Мирко сдержался. Он никогда не напал бы первым на того, кто слабее его. А этот хорохор, видно, тоже где‑то научился лихо раздавать зуботычины – вот теперь и мнил, что кочергой проложит себе дорогу ко всеобщему уважению. Что ж, вольно ему, Мирко не собирался задерживаться в Устье.
– Чем меня разбойником‑то лаять, – глухо сказал мякша, – поучился бы хоть кочергой махать. Разбойник, он с тобой рядиться не станет: за бороденку возьмет да сабелькой по кадыку, мигом вежливым станешь. Но, боюсь, уж поздно будет.
– Ну, я тебя не неволил! – рассвирепел мужик, оскалил зубы и попытался ударить Мирко кулаком в живот и одновременно кочергой в зубы.
Если б он хоть немного попытался схитрить, спрятать от мякши свои намерения, может, еще и вышла б драка. А так Мирко разгадал все его приемы загодя и опередил незадачливого хвастуна на два движения: кочерга улетела вверх и вырвалась из руки, пальцы сжатого кулака стукнулись в твердо подставленную ладонь и оказались больно сжаты. Голова сама собой запрокинулась, уходя от резкой боли, левую руку вывернули наружу, и пришлось еще и поворачиваться, а правая рука оказалась и вовсе бесполезной. Мелькнуло звездное небо, изумленное и испуганное лицо мальчишки, и дуга замкнулась ослепительным блеском и жаром костра у самого лица, к тому же зубы противно лязгнули о некстати оставленное березовое полено. Костер плясал и полыхал, будто издеваясь. Левую руку крепко держали, да так, что не пошевелишься. Над ухом слышалось тяжелое звериное дыхание. Пахло псиной.
– Оборотень! – прохрипел мужик, таращась куда‑то вверх, пытаясь увидеть хоть что‑нибудь, кроме костра.
– Оборотень, оборотень, – послышался над головой голос пришлеца. – Коли еще безобразничать станешь, я тебя и поленом вежливости поучу, а оборотень откусит тебе чего‑нибудь невзначай. Разбойники, чтоб ты знал, за холмом, где межевой камень стоит. Так что топал бы ты, воин, в село да старосте сказался. А я за тебя тут покараулю. От меня‑то пользы поболее будет. Ладно, отдохнул – вставай. Пори, ко мне!
Руку отпустили, запах псины убрался. В ушах звенело. Чувствовал себя Етон неважно, будто бы не один раз грянули его оземь, а долго били палками. Голова была тяжелая, перед глазами все качалось, а тело ныло. С трудом, опираясь на непослушные руки, он присел на корточки и осторожно обернулся. Парень, вышедший из темноты с тремя конями, стоял прямо над ним. Рядом сидел, ощетинясь и раскрыв зубастую пасть, крупный и сильный пес. Глаза собаки не сулили никаких послаблений: такой действительно мог оттяпать палец и не заметить того.
Прастен и мальчишка Брунко стояли, боясь двинуться, слева и жались друг к другу.
– Ну что, пойдешь к старосте или повторить? – спросил тот, что назвался Мирко.
Етон молча встал, повернулся, поглядел исподлобья на парня. Пальцы того лежали на черене поясного ножа, явно не просто так лежали. Ох и ловкие были эти пальцы!
– Где, говоришь, разбойники? – сипло и понуро проговорил Етон.
– Недалече, – ответил гость. – Я их у трещины в лесу повстречал. Потом насилу отбился. А они за мной гнались, так что чуть не до холма с межевым камнем доскакали. А иные и доскакали, – усмехнулся парень. – Да только им дюже плохо пришлось. Хуже, чем тебе.
– Ладно, пойду к старосте, – выговорил с трудом Етон. – Ты бы сразу с того начал. А то ж я…
– Впредь знать будешь, как можно беседовать, а как нельзя, – наставительно отвечал Мирко. – А теперь иди, да поспешай. Сюда они вряд ли сунутся, а вот изловить их еще можно. Так и скажи.
– Понял. – Етон подобрал мешок, нашел поблизости кочергу, еще раз глянул на мякшу, запоминая, и поплелся в ночь, в деревню.
Глупая обида и уязвленное самолюбие поднимались в нем, перерастая в черную злобу. Он был сильный человек на селе, и негоже было вот так уступать мимохожему, неизвестно кому. Добро бы прижали воины княжьи или богатые купцы с охраной, или разбойный заводила Асмунд подступил. А здесь кто? Но сейчас Етон уходил, потому что сила была не на его стороне, а наглость не помогла. К старосте, конечно, сходить придется, а то этот, из… Мякищей, что ли? – и проверить вздумает. Только Асмунда надо будет упредить…
Когда кудрявый красавец с утиральником набекрень, в мокром от росы и грязном от земли тулупе скрылся, а Пори, провожавший его, вернулся, глухо ворча, Мирко наконец молча расседлал лошадей и устроился у огня, развязывая седельную суму. Прастен и мальчишка так и стояли на одном месте, не зная, чего ждать дальше.
– Что ж это ты, Прастен, стоишь, как окаменел? – обратился к мужчине Мирко. – Разве я так уж страшен, что и сидеть рядом боязно? Садись, отец. Я ж не думал, что он на меня бросится.
– Да я что… – опять замялся мужик. – Я сейчас сяду. – Он будто сам себя стеснялся.
– И ты садись, чего переминаешься? – кивнул Мирко мальчику. – Как звать‑то его, Прастен?
Мирко хотел разговорить мужика, не понимая истинной причины его неуверенности. Ясно было, что почему‑то он боялся кудрявого, да только почему? Это Мирко и надо было знать.
– Брунко я, – смело ответил мальчишка сам за себя. – А ты и вправду из самих Мякищей? – спросил он неожиданно и, глядя на Мирко с некоторым почтением, осторожно присел к огню.
– Правда, – отвечал Мирко. – А тебе почему интересно?
– Да так, – неопределенно молвил Брунко и замолчал, уставившись на костер.
Некоторое время все молчали.
– Прастен, – нарушил Мирко наконец тишину. – Вижу, я тут не к месту случился. И этого кудрявого вашего не вовремя вздул. Только что уж поделать, коли случилось, назад не воротишь. Я здесь долго не пробуду, может, завтрашним днем уйду, а тебе этот… как звать его?
– Етоном зовут, – вздохнул мужик. – Ты тут навряд поможешь, главное, больше бы не напортил, – продолжил он, разводя своими большими руками. – Коль уж ввязался, я‑то тебе расскажу, ты все одно человек проезжий, а меня уж допекло это все, хоть тебе поплачусь. А Брунко – это сестры моей чадо, ему уж пятнадцатый год. Он знает все, так что его не таюсь.
– Ну, это мы еще посмотрим, – проговорил Мирко. – Может, и не зря я здесь сегодня оказался. – Предстояла еще одна бессонная ночь, а наутро – новая дорога. Спать Мирко не хотел. После леса, нелюдей и разбойников, которых тоже нельзя было считать до конца людьми, можно было скоротать ночь в поле у костра, чтобы время прошло незаметнее. Он вовсе не собирался вступать в споры села, как это случилось в Сааримяки, но чувствовал себя в долгу перед Прастеном, и потому приготовился слушать.
– Начать с того надо, – заговорил Прастен, – что сел в Радославе князем Ивор. При Любомире да брате его Асмунде все как заведено было: князь в походы ходил с гриднями и теми, кто желал, в иные земли, добычу привозил. Дань тоже по городам и весям собирал, но не жестокую, самим людям жить давал. Ежели что, то и защищал. С Ивором не то стало. Он, говорят, дитем еще в Арголиду отвезен был, там воспитан, а уж после в Радослав вернулся, да и в князи попал. Вот тут и завертелось. Прежде князь сам с гриднями ездил, везде дань собирал раз в год, кормился да и отбывал. А много ли мест так с весны до осени пообъедешь? Да еще в чужие земли с войском сходить надобно, вот и смекай, что совсем не всюду. Ну, воеводы еще кое‑где пройдутся, ежели князь отпустит. А княжество Радославское велико! В иную деревню дальнюю и по три года не доберется никто: и то хорошо! Народ хоть малость поднакопить успеет. Теперь же по‑иному Ивор удумал. Народ, говорят, под княжью руку в город потек, защиты искать. Оно так, только что за народ‑то? А тот, кто ни в земле копаться не желает, ни железо ковать. Всё бездельники больше, лентяи. А князь им и говорит: в Радослав попасть – честь велика. Вот вам, друга, брони, оружие, денег немного – сядьте в таком‑то граде или селе большом, будете там за всем вести надзор: чтобы жили по правде, чтобы никто из других князей подступить не смел, чтобы мужам целомудренным, что веру арголидскую проповедуют, обиды никто не чинил, а всюду принимали их и слушали. А главное – это чтобы исправно в Радослав отсылали: хлеба – столько, серебра – столько, меда – столько и так по всему, чем Вольные Поля богаты…
– Тяжко стало, – перервал Мирко. – А вам‑то здесь что за беда, да и при чем здесь ты и Етон этот кудрявый? Разве и Устье теперь под радославскою рукой живет?
– Погоди, дойдет речь и до нас, – вздохнул опять Прастен, откладывая в сторону кочергу и принимаясь пятерней ерошить свои жесткие непослушные волосы. – Так вот, тяжело и вправду стало. А князь еще сказал: «Кто справно служить станет, того в Радослав возьму, к себе приближу». Ну, те смекнули, как князю угодить, и ну стараться. А тот сидит себе в крепости да и радуется: вон сколько добра в город стекается, ранее о таком и не слыхали. И будто невдомек, что это людишки его всюду друг друга перебахвалить стараются, выслуживаются. Впрочем, и себя при этом никак не забывают. А людям там против них и не пикнуть: князь далеко, а к другому идти – так ведь против Ивора многие воевать шли, всех побил, великий воитель вырос. Долго ли, коротко, а стало Ивору и того мало. Пошел он по Вольным Полям, а после и до Чети добрался – на пушнину набрел да быстро смекнул, в какое золото ее оборотить можно. И всюду одно: князь ушел – пришли приспешники и давай всех обирать, да еще арголидские, а после и наши, полянины, кто вере их предался. Волхвы кругом ходят, творят, что хотят: богов древних жгут, рубят, в болотах топят – совсем не житье. А девкам красным хоть на улицу не показывайся: умыкнут в крепость, где княжьи люди стоят, потешатся да и выгонят на сносях. Так‑то!
– Скверно, – отозвался мякша. – Мне о князе Иворе лучше думалось, купцы его жалуют. Только вам‑то здесь что?
– А вот теперь и до нас дойдет. – Мужик перестал теребить волосы и принялся за бороду. Брунко сидел тихо, как притаившийся котенок, только глаза смотрели востро. – Сам посуди, не всем ведь такое по нраву пришлось из старых княжьих людей. Да и новых тоже недовольных полно: рука у князя тяжелая. Кто в другие края подался, а иные воли захотели, да чтобы при прежнем достатке. А где достаток сыскать? Там, где еще люди вольно живут. А где еще такие есть? Да только в Чети! В самую‑то глушь, конечно, никто не сунулся, по сухопутью тоже: по дорогам не больно находишься.
А вот по рекам вверх раньше кто только не поднимался, а ныне вот эти самые и пошли – злые да обделенные, да все при оружии, при кораблях – да по селам приречным, вверх по Хойре. До Устья покуда не добрались, но долго ли? Первые‑то уже объявились: у пристани корабль стоит: воевода бывший крутоярский, Свенельд, с людьми уж два месяца как прибыл. Все думает, здесь ему на зиму стать или дальше путь держать, в Веретье. А в лесу, у лихих людей, вожак новый по осени объявился. В самом Радославе в гриднях сотником ходил – Асмундом звать. Так вот с ним‑то разбойничье племя голову и подняло. Ранее только по дорогам шарили, а сейчас и на реку на челнах выезжают, и к деревням подступают. Такие дела. А у меня такая беда: Етон – он и прежде богатый мужик был да сильный, и со Свенельдом знается, и, кажись, с Асмундом.
– Так ты что, денег ему должен? – догадался Мирко. Ему было дико слышать все это – в Мякищах такого никогда не бывало, но дядя Неупокой знал, что надо было объяснить Мирко, когда отправлял парня в поход на юг, – хоть и родственный по языку и обычаю, а все ж совсем иной по укладу край.
– Должен, – сокрушенно покачал головой Прастен. – И немало – полтора коня серебром.
– А как не возвернешь? – участливо осведомился Мирко, чуть не зевая. История оказалась не больно интересной. Конечно, жаль было мужика, но неужто из‑за денег так стелиться надо?
– Коли не возверну, придется ему дочку на потеху отдать, – заключил Прастен. – Не замуж, а так, баловаться. Потому я ему и слова поперек не скажу. Он уж и так две отсрочки дал.
Зевоту у Мирко как рукой сняло. «Что ж это получается? – подумал он. – Я от черного ветра прочь, а он встречь? Где ж такое видано, чтобы свободных людей, что свиней, под залог отдавать? Сколь уж у нас безобразий, а тут и вовсе непотребство какое‑то! Гридни – в разбойниках! При дяде Неупокое, при князе Любомире разве слыхивали о таком? Да уж не тот ли самый Асмунд за мною на буланом гнался? Не его ли я в холме зарывал?» И Мирко, будто очнувшись, заново принялся выспрашивать:
– Что ж ты старосте не скажешь, Прастен? Разве сход уж ничего более не решает? А правда как же? Да, наконец, намял бы ты бока Етону этому: за такое месть кровная положена.
– Правдой у нас теперь Свенельд ведает, – усмехнулся горько Прастен, не отпуская бороды. – Спору нет, законы древние он почитает. Арголидцев за сто верст вниз прогнал. Только ведь он, немец, умный. Знает, что одним оружием на две деревни не сядешь. Ему свои люди здесь надобны, вот для них‑то никакие правды не писаны. А Етон у него вроде как за старосту. Я‑то всю жизнь на реке: рыбу ловил, потом гребцом на кораблях, потом на порогах да перекатах волок тянул. Теперь вот перевозчиком на челнах хожу – силы на троих таких, как Етон, достанет. Только после‑то что? Ну, убью я его даже, а потом Свенельдова рать меня порешит. А как жена, как дочери, сестра как, Брунко вот тоже…
– Так ты к Свенельду пойди, – посоветовал Мирко. Он понимал, разумеется, что если бы это помогло, Прастен так бы и сделал, но вдруг да знание причины чем бы да поспособствовало избыть Прастенову беду. – Если он правду почитает.
– Почитает, – усмехнулся опять Прастен. – Да только вперед нашей, полесской да полянинской, свою, что из‑за Камня привез. А по той правде это все возможно. Старосты нашего младшая жена теперь у Свенельда, тоже за младшую. То‑то он волхвов арголидских не жалует: те ведь проповедают, что у единого мужа и жене быть единой. А кроме Свенельда ведь и Асмунд есть, – добавил Прастен. – Свенельд уж на него охотился – они еще на Вольных Полях не в ладах были. А уж у Асмунда никакой правды нет, кроме своей.
– Нет больше Асмунда, – откликнулся Мирко. – Можешь посмотреть. На холме, где межевой камень со знаком пламени. Могила там свежая. Я сегодня на закате его схоронил.
Прастен в изумлении вытаращил глаза:
– Великое колесо, – прошептал он. – Да неужто ты… Его?! Етона‑драчуна не каждый одолеет, да то не диво все же. Асмунда? Его сам Свенельд побаивается! Ты? – Прастен аж вперед подался, не веря.
Парню очень хотелось соврать, что да, дескать, он. Стрелой, правда, а не в мечном бою. Случайно почти, и вообще – не рассказывать же Прастену про всадника‑колдуна в синем колпаке и про тот ужас, что при одном воспоминании заворочался где‑то под сердцем холодным черным змеем. Но на этот раз Мирко почему‑то устыдился.
– Гром его убил, – кратко пояснил он. – Лазоревой молнией. Я такой отродясь не видывал. Она и невидима, считай. Возникла из тучки низкой, и вместе с конем его поразила. Я как раз от людей его бежал. Они поотстали, а он меня на холме догнал почти. Я уж думал все, смерть, только и оставалось, что Грома позвать. Подумал лишь, а Гром и явил себя: Асмунд – он, верно, это был: и по одеже, и по доспеху, и ликом, и умением гридень – только на холм вслед за мной въехал, да тут же и ударила в него молния. Я ее и за молнию‑то сначала не принял, но запахло, как бывает при грозе. Потом, как водится, гром ударил. Только не очень сильный…
– Как «не сильный»?! Да, ты, Мирко Вилкович, видать, оглох! – Глаза Прастена разгорелись и увлажнились, а сам он чуть не плясать готов был от радости. – Да мы ж тут такой слышали, как раз со стороны холма с камнем этим поганым, – уши едва не разорвало! Скажи? – обратился он к Брунко, который, как рассказ дошел до Свенельда и Асмунда, а особливо до гибели последнего, завозился, заерзал и рот открыл, внимая.
– Ну да! – с готовностью откликнулся парнишка. – Ка‑ак бахнуло! – Вот оно, есть, значит, и справедливость в свете, – тихо и как‑то просветленно молвил Прастен. Он даже бороду теребить перестал. Растерянно‑озабоченное выражение на его лице теперь разгладилось и стало даже благообразным. Взор просветлел: знал бы Прастен, чьим мечом и как свершилась эта самая справедливость!
– Вот бы и Етона со Свенельдом так! – оживился Брунко.
– Сейчас тебе, – осадил его Прастен. – Так в каждого молнией шарахать, скоро один на земле останешься. Да у Грома и иных забот хватает. Думаешь, ему только за разбойниками бегать? А кто землю от чудищ оборонять станет? Ты, что ли? Етона сперва одолей!
Брунко обиделся от такой неожиданной и резкой отповеди, шмыгнул носом, пожал плечами, но перечить старшему не стал и принял независимый вид. Мирко же прямо застыл от удивления: хорошо, что в это время Прастену не пришло в голову спросить у мякши еще что‑нибудь – вряд ли бы он дождался быстрого ответа. Значит, здесь гремел гром, и было это именно в тот миг, когда седой колдун поразил разбойного воеводу, как выяснилось теперь, бывшего радославского сотника Асмунда. А может, и молния была? Да конечно была, как не быть, если гром гремел? Да ведь и колдун‑то одноглазый в синей шапке – не Гром. Выходит, с могучим демоном пришлось мякше. повстречаться, который запросто молнии мечет, громом гремит, землю прожигает насквозь, что и трава не растет, невидимый мир открывает запросто, и стрелы не страшится, и силы великой. Что же ему от Мирко надобно? Но мысли об этом он решил оставить на завтра, а сейчас сказал: – Скажи‑ка, Прастен, а про такую простую вещь ты не думал: а что если Етона какой проезжий порешит, в хмельной драке, к примеру, а? На тебя никто и думать не станет. Долг твой, понятно, Свенельд себе пригребет, а вот дочку твою, глядишь, воевода и помилует.
– Это ты на что ж намекаешь? – понял все Прастен. – Что ты, коли сейчас Етона побил, так и убить его запросто сможешь? Только сейчас мог, да теперь поздно. Село хоть и на сто дворов, а узнают мигом – не скроешься, не успеешь. Да и Етон по деревне без двух ражих молодцев не ходит и на брагу не падок. Нет, так не выйдет ничего, и не думай.
– А красива дочка‑то? – спросил Мирко, понимая, что ответ будет утвердителен.
– Еще как красива, – вздохнул Прастен и заново взялся теребить бороду.
– Красивая, красивая! – встрял вдруг Брунко. – И добрая. Меня всегда угостит чем‑нибудь и не дерется. А еще она на челне по Хойре ходить не страшится и меня с собой берет.
– Так нешто у такой славной девицы жениха не объявилось? – изумился Мирко. – Сколько ж ей весен‑то? Жених бы заступой и стал.
– Годков‑то четырнадцать едва сравнялось, – ответил Прастен. – Какой тут жених?
Мирко опять опешил. «Видать, этот Етон и впрямь погань немалая. Жаль, я его отпустил. Возьмет да приведет сюда остальных разбойников или, того хуже, Свенельдов отряд. Что я один противу всех поделаю? Нет, ну это ж надо! Девчонка в поневу едва вскочила, а он?!»
– Правду сказать, – продолжил Прастен, – с виду‑то она на все осьмнадцать. Свенельдов ратник, Актев, молодой да ладный, к нам на двор захаживал, гостинцы дарил, даже гривну золотую преподнес. Да все равно он всерьез свататься не станет, да и такой жених – не подарок.
– А ты почем знаешь, что не станет? – возразил Мирко. – Ратный человек себе всюду хлеб добудет, а уж Етону отпор всяко даст, коли узнает, что тот у него невесту умыкнуть задумал.
– Его ж потом Свенельд с Етоном со свету сживут, – покачал головой Прастен.
– Ну, так воину проще обратно на Вольные Поля податься. Это не воевода, обратно примут.
– Может, и есть в твоих речах правда, а это все дело долгое, – заключил Прастен. – Сватовство, то да се, лады‑пересуды. А срок, он близенько – два месяца осталось.
– А у схода попросить нельзя – до поры? Сход ведь точно дочь взамен не потребует, – придумал Мирко еще.
– Ходил я к старосте, – отвечал Прастен. – «Нет, – говорит, – не буду я на такое дело сход собирать. Сам занимал, сам отдавай». Он тоже побаивается всех, кто Свенельду прислуживает. Ради себя, может, и сделал бы чего. А ради меня – нет, не будет.
– Неужто в селе больше богатых мужиков нет, опричь Етона? – поинтересовался Мирко. – Есть, верно, такие, кому он тоже, как кость в горле. Или по соседям добрым пойти наскрести? Ари Латикайнен, тоже из лодочников, слышал я, человек хороший. Я к нему и направляюсь.
– Так ты Ари Латикайнена знакомец? – с новым любопытством поглядел на Мирко Прастен.
– Да нет, – смутился Мирко тем, что стал предлагать Прастену услуги человека, коего и сам ни разу не видел. – Вверх по Смолинке на острове один колдун живет, очень мудрый старик. Вот он меня и надоумил Ари здесь найти, чтобы он помог мне на корабль сесть да к Радославу спуститься. Я ведь, видишь, не один – с конями. На торг их поведу в Радославе.
– Спрашивал я и у соседей, – молвил Прастен. – Туда‑сюда, три четверти коня набрать можно. Больше не выйдет. А богатые наши мне в долг не дадут – боятся: кто деньги зазря потерять, а кто и Етона страшится. А к Ари лучше и не ходи – колдун он, с нежитью речной знается, оттого и не трогает его никто, и достаток у него всегда, не то что у иных, кто на реке трудится. Он и с водяным якшается, и с омутником, и с русалками тож…
При упоминании о русалках Мирко будто кто взял отсюда, с места слияния Хойры и Смолинки, да и отнес обратно, к лесному озеру. Он уж думал, что злобные создания, с которыми он повстречался в последние дни, и кровь, через которую пришлось перейти, напрочь выжгли в нем самые сладкие воспоминания той ночи. Думалось, что никогда уже не почувствовать, будто наяву, ни ласковых рук Рииты, ни горячего тела, ни пушистых зеленых волос. Думалось, что останется только смутное чувство: да, было такое, но давно забылось. Оказалось, не пропало ничего. Все он помнил: и как стояла на берегу ветла, и даже то, сколько прозрачных зеленых шариков в бусах Рииты.
Воротясь к ночному костру, Мирко задумался: стоит ли вообще в это дело ввязываться? Врага‑Етона он уже себе нажил. С конями да в одиночку, в чужом месте, где все этого Етона как огня боятся, да еще и Ари Латикайнена за черного волхва почитают – вот уж дал Реклознатец проводника – что он может сделать? Если даже он положит Етона и двух его охранников (еще неизвестно, что это за парни: вдруг они не хуже Мирко боем владеют?) – дальше что? Изловят его, как мышку, да и приколют тут же к забору, как разбойника. Девицу он, может статься, и выручит, но надолго ли? Прастен, несмотря на свое дородство и силу, казался каким‑то квелым, неприкаянным, как и сам Мирко год назад, до того разговора в ночном с дядей. «А что, – подумал мякша, – может, не случись той беседы, я бы вот так и остался в Холминках сидеть, и вырос бы из меня такой вот Прастен?»
Все равно следовало опасаться Етона: тот, конечно, затаил на него злобу после тычков, которыми мякша учил его вежеству и обычаю. Так что лучше всего завтра, по возможности незаметнее, оставить Устье. Но девушку все ж было жаль, хотя, если подумать, ничего особенно страшного ей не грозило, если, понятно, Етонне окажется и вовсе скотом. А он вполне мог оказаться именно таким. – А коня здесь продать можно? – спросил Мирко, не совсем уверенный в том, что хочет сделать это. – Я тебе недостаток ссужу, а поквитаемся потом когда‑нибудь. – Он подумал о том, что так пока и не знал, как зовут девушку. Может, это и к лучшему: знание имени обязывало, а Мирко покуда вовсе не хотелось быть чем‑то обязанным ни увальню Прастену, ни его несчастной дочери. Так вот, он подумал, что девушку вряд ли ждала завидная судьба в отцовском доме. И вряд ли у ней оказался бы хороший жених – без приданого‑то!
– Коня? – Прастен уставился в небо. – Да нет, вряд ли. В Устье коней хватает, а купцы здесь все речные – зачем им кони? Да и мало сейчас торговцев. Тебе если кто и поможет, так только Ари со своими чародействами. А лучше бы ты и не ходил к нему. Мирко не стал возражать, а только руками развел:
– Ладно, коли так. А про коня все ж подумай. Утро вечера мудренее. Кони у меня славные – вороной и гнедой, Белого не продаю. – Мякша помолчал немного и спросил: – Прастен, а жена у тебя есть?
– Была, – отвечал тот, с кряхтением поднимаясь. – Померла три года как.
– А детей сколько? – Мирко тоже поднялся и принялся устраивать себе ночлег из рогож и вотолы.
– Четверо, – отвечал Прастен. – Дочери две старшие – Рынедь, про нее и речь, вторая. Сын еще и младшая дочка. Да вот сестра безмужняя осталась, а у нее мальцов двое – Брунко и еще один, помладше. Так и бытуем. Не больно весело выходит. От дяди Мирко знал, что чем далее к югу, тем больше забывались обычаи прочной общины, державшей село вместе. В Мякищах, понятно, такой семье не дали бы пропасть.
– А с сестриным мужем что приключилось? – спросил Мирко, уже укладываясь на рогожи близ костра и заворачиваясь в вотолу. Голода он не чувствовал, хотя за день у него не было во рту ни крошки, а просить что‑либо у Прастена, и без того бедного, не хотелось. Пори получил свой кусок, да, похоже, поймал не одну мышку‑полевку, так что был сыт. Мирко напился воды: только теперь он понял, как сухо в горле.
– Тут дело такое. – Прастен, надев старый полушубок, как надо, и размотав полотенце на голове, уселся рядом. Брунко по‑прежнему слушал разговор, не смыкая глаз. – Брунко‑то вот почему тебя про Мякищи спрашивал. Муж у Эстреди, сестры моей младшей, из Мякищей был. Руаром звали. Он сюда с севера приплыл, по Хойре. Здесь остался, пожил несколько времени, сошелся с Эстредью, женился. А после того, как второй ее сын родился, уехал с купцами на торг в Вольные Поля, да и не вернулся более. К Эстреди сватались после, только она всем отказала. «Жив, – говорит, – муж. А покуда жив, нельзя мне за другого идти, да и не хочу. Лучше сгину». Вот так.
– Интересно, – отозвался Мирко. – У меня, когда мальчишкой еще был, как вот Брунко, тоже дружок был, Руар. Тот из нашего села ушел на закат, старой дорогой на Камень. Только это, конечно, много позже было, чем когда тот Руар к вам явился. Его деревню как звали?
– Дрягва, – отвечал Брунко. – А ты, Мирко Вилкович, откуда будешь?
– Из Холминок, – ответил Мирко уже сквозь сон. – А Дрягвы рядом с нами… – он широко зевнул, – …и нет никакой. – Пори подобрался к хозяину и прижался к нему пусть не самым чистым, но теплым боком. Мирко заснул.
Проснулся он еще до света, хотя на востоке темнота уже заметно отхлынула, обнажив чистую широкую полосу. Мирко огляделся. Пори бродил вокруг костра, вынюхивая что‑то в земле. Сам костерок теплился еле‑еле. Брунко спал тихо, как младенец, укрытый всеми рогожами, какие дядя его сумел отыскать. Сам Прастен дремал у огня, по‑прежнему сидя.
– Прастен, – тихо позвал Мирко. – А чего Етона в ночное понесло, да без охраны? – Это было почему‑то первое, что пришло ему в голову этим утром.
– Кто ж его ведает, – отозвался так же тихо Прастен, не отпуская бороды. Она, видно, оттого и была такой кудлатой, что мужик вечно ее теребил. – Он ведь блажной – сегодня вот взбрело ему обычай дедовский соблюсти – вот и нарядился, лешего стращать. А так, думаю, с разбойниками тут у него встреча условлена была. Как раз удобно.
– Ага, – кивнул Мирко. – Давай поедим теперь – у меня в коробе припас есть. А потом ты меня все ж проводи до Ари Латикайнена, а то я ж не могу все сто дворов обходить.
– Что ж, поесть и вправду не мешает, – отозвался Прастен, потянулся и протер глаза. – Эй, Брунко! Подымайся, завтракать станем, да домой. Потом Мирко Вилковича до Ари проводим.
Собирались недолго, а поели еще скорее. У Прастена и Брунко не нашлось ничего, кроме краюхи хлеба и печеных клубней. У Мирко был разносол несколько побогаче, так что всем нашлось, чем угоститься. Брунко, видно, потому и был в свои пятнадцать таким нескладным, что стол в доме Прастена был не больно‑то сытный.
Наевшись ячменных лепешек, паренек повеселел и всю дорогу расспрашивал Мирко о том, каковы Мякищи и как там живут. Отца он помнил плохо, а уж рассказы того и вовсе забыл. Выйдя со жнивья и преодолев неширокую полосу соснового леса, выросшего на гряде песчаных холмов, вышли они на реку. Отсюда открывался вид на село. Уже светало, и наконец Мирко увидел Хойру‑реку – ствол дерева, который держал весь мир к востоку от Камня. До реки шел длинный пологий склон сажен на сто, на котором и расположилось Устье. По сравнению с Сааримяки деревня и впрямь была невелика, зато Холминки превосходила намного. Дома здесь стояли не как в родном селе – каждый на своем холме‑бугре – места было много, и не как в Сааримяки – кучками, будто гнездами, без всякого порядка, а ровными рядами, постепенно подходя к реке. Справа выдавался длинный мыс, заросший деревьями, за которым в Хойру вливалась Смолинка. Лес подступал к самому берегу почти сразу, как заканчивались последние дома в ряду, и тянулся, перемежаясь лужайками, до самого конца. Никакого тына вокруг села не было, не было и крепости, зато у берега красовалась настоящая пристань! Мостки уходили далеко в воду, два из них – самые большие – оканчивались городнями. А возле них покачивались на мелкой длинной волне четыре настоящих корабля! Для Мирко это было огромное количество. До этого он видел корабли только на Плаве, да и то три раза в жизни. Один раз в раннем детстве, издалека, а два раза ходил к купеческим судам, обменивать товары. Но Плава была рекой мелкой, со многими порогами и перекатами, и по ней ходили небольшие плоскодонные суденышки, которые купцы держали на своих торговых поселках в устье, на Соленой Воде. Там в сараях эти корабли проводили зиму, а на лето вновь спускались на воду и бегали туда‑сюда по длинной извилистой реке. До такой глуши, как Холминки, купцы добирались редко. Здесь же стояли сразу четыре больших корабля, один из которых – снекка Свенельдовой дружины – был боевым. Еще красовались у пристани две длинные широкие купеческие ладьи, а четвертый корабль был Мирко вовсе незнаком, даже дядя Неупокой про такие ничего не говорил: пузатый, доски обшивки длинные, в стык, а обводы похожи на черного змея, располневшего от обжорства. Осадка у корабля была невелика, так что он бы и по Плаве, пожалуй, без труда прошел. Мачта была убрана для стоянки и уложена вдоль борта. На прибрежном песке сушился большой прямоугольный парус – верно, как раз с этого корабля. Парус был выкрашен в невзрачный голубовато‑серый цвет: такой – даже никогда не видавший моря мякша понял это – плохо заметен издалека. Скорее всего, владельцы паруса или избегали встреч на большой воде, или любили неожиданно для других возникать на морском пути. А может, и то, и другое.
Но взор, задержавшись ненадолго на кораблях, уже стремился дальше, на речной простор, величественнее которого не видел мякша доселе. Сколь же широка была эта могучая, серо‑седая движущаяся, казавшаяся живой и разумной плоть воды? Версты две? А может, и все пять? Родная Плава разливалась по весне широко, но то был разлив: версты и версты стоячей стылой воды с торчащими тут и там деревьями, островами, буграми – недвижное безликое пространство, ожидающее, когда же уйдет река, чтобы после наконец начать жить. Здесь же все перемещалось, проносилось мимо с суровой определенностью, не ведая остановки и не помышляя даже о ней, уходило, как годы и века – прочь, не здороваясь и не прощаясь. Казалось, само время обрело зримость в этом великом потоке, напоминая о своей силе и безвозвратности. Далеко‑далеко, на другом берегу, темнел лес. Горы, тени которых были заметны с холма вчера вечером, ныне пропали в серости утра. Думалось, что там, за широкой водой, лежат совсем иные, диковинные и волшебные края с разными чудами, дивами и красотами. Однако Мирко знал, что все это не так: красота была вокруг – только оглянись, чудеса и дива, самые неожиданные, появлялись к месту и не к месту – только шагни за порог, а другой жизни не было нигде. Копыта Черного всадника с севера прошли всю землю, от зари до зари, от полуночи до полудня, повсюду оставив свой ядовитый след. Был он и здесь, в Устье.
Стали спускаться вниз, в деревню.
– А что, по весне водой не заливает? – полюбопытствовал Мирко. – Больно уж низко деревня стоит. У нас в Мякищах дома на холмах – и то как на острову оказываемся.
– Нет, – покачал головой Прастен. – Берег пологий, длинный, до верховьев далеко. Причал – да, в воде оказывается, а выше никогда не бывало.
В молчании въехали в село, и у первого ряда домов Прастен свернул влево:
– Ну, здрав буде, Мирко Вилкович. Спасибо тебе за доброту. Глядишь, в лучшее время еще увидимся, счастливого пути, и дай тебе Гром удачи, чтобы сегодня еще отселе отплыть. А Брунко проводит.
– И тебе счастливо, Прастен, – ответил Мирко. – Прости, если навредил тебе, не подумавши. Коли найдешь покупателя на коней, то скажи. Мое слово в силе остается. А лучше пусть обойдется все у тебя. Асмунду по заслугам досталось, глядишь, и Етону не сдобровать.
– Ладно бы так, – отвечал Прастен, уже отдаляясь по ряду влево. – Прощай, Мирко.
Мирко проводил взглядом неудачливого Прастена.
– Что ж, Брунко, пошли. Где Ари живет?
– У берега, – отвечал паренек.
Он уже сменил драный тулуп на подогнанную заботливой женской рукой по росту, но все же чуть великоватую вотолу. Ткань была прочная, но видно, что не новая. Должно быть, плащ достался от отца и был потом перешит на мальчика.
– А не рано ли идем, Мирко Вилкович? Солнце‑то еще не встало. Может, повременишь?
– Да нет, ничего, – отвечал мякша. – Ари знает, что я приехать должен, не удивится.
– Это как же? – недоуменно спросил Брунко. – Разве вы раньше когда договорились?
– Нет, – засмеялся мякша. – Это ему ворон весточку принес, большой да черный. В грамоте на лапе принес.
– А откуда ж ворон грамоту взял? – удивился Брунко. Его занимало то, откуда грамота, а не то, что принес ее ворон. – Он ее сам написал, что ли?
– Кто, ворон? – не понял Мирко. – Нет конечно. Ее один мудрый человек написал – колдун Реклознатец, что на острове посреди Смолинки живет. Он ворона и послал. Это вот как было… – И Мирко, будто сказку, рассказал Брунко всю историю о том, как был он у колдуна и какие видел там чудеса: придорожные знаковые камни, остановленную волшебным словом реку, голос самой реки в колодце. Рассказал про ворона, про бобров, про омелу.
Брунко слушал, едва дыша, будто видел все своими глазами. Тем не менее он вел Мирко по деревне, не путая дороги. Мирко закончил рассказ, когда они проходили мимо богатой избы, изукрашенной резьбой и наличниками. Двор с овином и баней был тоже хорош.
– Это и есть Етонов двор, – тихо пояснил мальчик. Мирко остановился на миг, поглядеть на строение.
Белого он вел под уздцы, вороной и гнедой, как всегда, шли послушно следом. И вдруг Пори насторожил уши и заворчал. Мирко оглянулся. Сзади, от изгороди, отделился человек в серой одежде. Был он высок ростом, худощав, с длинными волосами, подстриженными на иноземный лад. Борода, наоборот, была короткая, а усы отпущены, как у полянинов, да и лицом он был полянин: нос тонкий, с небольшой горбинкой, скулы узки, лоб высок, лицо немного удлиненное. Кисть левой руки была перевязана, а в правой полянин держал, длинный и широкий, с закругленным оконечьем меч. Но тонкой сеточки на клинке, присущей действительно дорогому клинку от доброго кузнеца, не было. Впрочем, и обычным мечом можно было запросто лишить человека жизни. Владельца этого оружия Мирко, может, и не припомнил бы – видел он его мельком, да и то больше со спины, а вот сам клинок запомнил: перед ним стоял тот самый разбойник‑мечник, что ушел вчера оврагом от его стрел. И этот разбойник разгуливал теперь по селу!
– Ну что, щенок! – проговорил полянин, уверенный в своей силе. – Тогда ты, гаденыш, меня стрелой достал‑таки. Будь по‑иному, я бы еще, может, на тебя и плюнул. Ну а так, я тебя упреждал: на мечах мы еще поквитаемся. Что прижух? А?
Мирко вовсе не прижух, а только повернулся вполоборота к Белому и незаметно запустил руку в седельную суму, где лежал его меч. Значит, не ошибался Прастен – лиходеи здесь в почете. Один к ним в ночное бегает, не гнушается перед Асмундом на коленях ползать, другой – сам разбойник. Глядишь, они и спелись заодно! Мирко знал, что, если он обнажит меч в чужом селе, будет обречен на жестокое наказание, а может, и смерть. Свенельдовы воины не станут разбираться, кто прав, кто виноват: прирежут чужака да коней отберут, и с разбойником, может, поделятся. Но выбирать не приходилось: мечник был не на шутку зол и зарубил бы Мирко, помедли тот самую малость. Все внимание мякша, конечно, направил на разбойника и не приметил, как Брунко тихой мышью юркнул в правый ряд и притаился там, наблюдая, что будет дальше.
Полянин шагнул вперед и занес меч, намереваясь наискось рубануть мякшу, да не тут‑то было! В первых лучах зари сверкнул волькский меч, и зазвенела сталь. Полянин оказался даже не сильнее Мирко – только долговязостью вышел. Мякша отбросил удар обратно и сам ответил своим любимым выпадом, метившим в основание шеи. Сразу вспомнилось, как даже полутелый страшный демон едва отбил такую атаку. Отбил ее и полянин, но вовсе не так изящно, без всякой пользы для себя, просто неловко подставив свое оружие – лишь бы не достали. В лицо противнику Мирко не глядел, не до того было, но наверняка вид у полянина был сейчас удивленный. Разбойник сделал шаг назад, чтобы хоть как‑то избегнуть следующего, неизвестного для него, атакующего удара, но тут же взвыл от дикой боли: Пори, не наученный специально нападать на людей, зато хорошо усвоивший на деревенских улицах самые подлые дворняжьи ухватки в драках с чужими псами, подобрался сзади и крепко ухватил разбойника как раз за перевязанную руку и повис на ней, таща врага вниз. Мирко не успел остановиться и, уходя вправо, ткнул острием клинка полянину в грудь. Попал он, видать, в самое сердце, потому что разбойник даже не захрипел – рухнул как подкошенный, и меч его плашмя плюхнулся в уличную пыль. Мирко стоял, не совсем понимая, что убил еще одного человека, теперь уже в настоящем поединке. Пори, тоже не уразумевший, в чем дело, некоторое время продолжал, рыча, трепать обмякшую руку. Потом отпустил, принюхался и уселся, глядя на Мирко виноватыми глазами.
На мгновение воцарилась тишина, и тут же за спиной у Мирко хлопнула дверь, раздались звон оружия и топот бегущих, крики на знакомом и каком‑то чужом языках. Мирко оглянулся: со всех концов к нему спешил и оружные люди, кто в чем: кто в исподней рубахе да портах и босой, а кто и одетый уже по‑дневному – видно, воины, стоявшие в карауле. А ближе всех, прямо за спиной, со двора Етона, были два здоровенных парня в пластинчатых бронях и с мечами – чуть не в шеломах, как будто специально ждали в сенях, когда на улице раздастся звон мечей. За ними появился и хозяин, да не как‑нибудь, а в кольчуге и тоже с мечом. Вот уж, видать, встретить его готовились именно здесь. Но как же дознались они, куда пойдет Мирко и какой улицей? Подсмотреть‑подкрасться незаметно никто не мог – Пори бы учуял. Или, может, Етон ждал не Мирко? Но теперь уж думать было поздно. Мирко успел только опустить меч, давая понять, что биться не станет, и усадить у ноги собаку, чтобы по злобе не вздумали убить неповинного пса. Белый заплясал было, забеспокоился, стал раздувать ноздри, но мякша утихомирил и его.
– А, вот и попался, разбойничье семя! – завопил Етон. – Алвада убил, лиходей, прямо в селе! Теперь не уйдешь, висеть тебе меж двух берез кверху ногами!
Мирко не отвечал, понимая, что любое слово теперь может привести только к удару без предупреждения. Оставалось одно: дождаться, пока явится этот Свенельд‑воевода, которого так страшилась вся округа. И Свенельд не замедлил появиться, и Мирко сразу понял, кто здесь будет верховодить. От пристани шел в окружении трех воинов высокий и плечистый мужчина лет пятидесяти, без всякого доспеха, в белой вышитой рубахе и синих портах, но сапоги у него были не как у простого: ладно скроенные, с жестким голенищем и задником. На крепких руках блестели серебряные обручи, а поверх рубахи накинут мятель с серебряной массивной фибулой в виде крылатого солнца. Лицом он был похож на полянина, но все ж не полянин. Чем‑то Свенельд напоминал дядю Неупокоя, особенно прической – бритая голова и клок волос на темени. Однако он и летами был младше дяди, и обликом живее. Серые глаза смотрели востро и живо, а губы играли в предвкушении новизны дела: ведь его главный здешний противник – разбойничий воевода Асмунд, и поимка кого‑нибудь из его стаи была как нельзя кстати. Светлая борода и длинные усы добавляли облику Свенельда должной степенности, но все ж он мало чем отличался от разбойника.
– Меч брось, – были первые слова воеводы. Говорил он звучно, так что все слышали, но без напряжения.
Мирко нехотя бросил Мабидунов дар на полпути меж собой и Свенельдом, молвив при этом негромко:
– Прости, друг мой верный!
Свенельд услышал эти слова, слышали их и воины и, надо думать, оценили.
– Кто таков? Куда идешь и откуда? – продолжал Свенельд допрос, нимало не заботясь, чтобы поднять и осмотреть лежащий клинок.
– Мирко зовут, сын Вилко, из Мякищей, – отвечал мякша. – Коней на торг веду, продавать.
– Из Мякищей‑то троих коней? – ухмыльнулся воевода и зорко глянул на Мирко. – Будет брехать‑то! Тут и без коней‑то едва дойдешь. И дорога оттуда вовсе не здесь лежит.
– Дело твое, воевода, – отозвался Мирко. – А только я правду сказал и путь свой рассказать могу, коли пожелаешь.
– Пожелаю, – ответил Свенельд. – Зачем Алвада порешил? Или не ведаешь, что бывает, коли в чужом селе без дозволения с открытым мечом хаживать будешь?
– Ведаю, – отвечал Мирко. – Только как прикажешь, воевода, себя оборонить, когда оружный человек к тебе с мечом подступит? Ты бы и сам не потерпел.
– Видали каков, – осклабился Свенельд. – Только я иначе мыслю: разбойник ты и вор. Асмунд твой совсем в лесу распоясался, давно укоротить пора. Вот с тебя и начну. Етон, видал ты, что тут было?
– Видал, как не видать, – выступил вперед Етон. – Я, Свенельд, в ночное ныне ездил, скопы от лешего оберегал, как обычай велит. Поначалу тихо было, а потом вот он, – он указал на Мирко, – будто оборотень, из темноты возник, к костру проситься стал. Только конь у него один был – белый. Где он остальных добыл, то один Чернобог ведает. Небось для своих дружков привел. Назвался правду молвить, как и тебе, воевода, да стал выспрашивать, что у нас да как. Я ему на это показал, как с такими любопытными добрые люди поступают, да жаль, не прибил сразу. Он обратно в ночь и уполз, вместе с псом своим шелудивым. А я пошел старосте нашему все поведать, что разбойные люди опять в лесах объявились. А нынче, глянь‑ка, объявился. Дай, Свенельд, я его сам сейчас и порешу, а то ночью не успел…
– Пускай попробует, воевода, – дерзко молвил Мирко, хотя мечи Свенельдовых воинов упирались ему в бока – даже Пори испугался и лежал у ног, то ворча, то поскуливая, видя, что дело и вправду очень скверно. – Мне и меча не надобно, ножом одним обойдусь. Пусть Етон тебе покажет, как это он меня ночью уму‑разуму учил, а уж там ты и увидишь, кто из нас лжет.
Все замолчали, услыхав такие речи, даже Етон опешил и уставился на воеводу: такой прыти от мякши он не ждал. Пальцы Етона нервно теребили черен меча. Свенельд сперва нахмурил тяжелые брови, а потом некое подобие улыбки появилось на его лице. Он глянул недобро на Етона, потом так же, не обещая ничего хорошего, на мякшу и сказал:
– А пускай. Божий суд так божий суд, он справедлив. Что, Етон, покажешь, каков ты молодец? Вот тебе и случай: не как корову его прирежешь, а в честном почти бою. Ну а то, что этот дурень себе вместо меча или топора нож выпросил, так это уж, видно, мозгами его боги обнесли.
– Да разве здесь, на дворе, можно? – растерялся опять Етон, не понимая, к чему клонит воевода. – Да прямо среди деревни, да еще и старосты нет. Да вот и Алвада еще не схоронили…
Про мертвеца, лежавшего тут же, и впрямь все позабыли. Он так и лежал, неуклюжий и неприкаянный, прямо в пыли, и смотрел в рассветное небо широко открытыми, злыми и удивленными глазами. Бесполезный меч его покоился рядом. Чуть дальше, меж убитым и Свенельдом, лежал на земле, блестя бесстыдно, словно с сознанием хорошо исполненной работы, меч Мирко. Кровь, смешиваясь с пылью, расплывалась на нем грязными разводами. Кровь вытекала также из раны в груди Алвада. Она испачкала его простую льняную рубаху и уже медленно капала на землю, оставаясь там ржавым пятном. Рот убитого был некрасиво открыт, обнажив кривые желтые зубы. Что и говорить, вид был не слишком приглядный. Но Свенельд не смутился нисколько, видно, знал цену Алваду.
– Мои люди приберут, – бросил он отворачиваясь. – К пристани пойдем. Пусть заодно и гости заморские потешатся.
Кто‑то из дружинников остался. Мирко толкнули в спину, сказали: «Ступай!» Он было хотел сказать про коней и его меч, но меч уж поднял плечистый русоволосый парень, оглядел быстро, полюбовался, сорвал пук травы у изгороди, отер клинок и пошел вслед за воеводой. Мирко отстранили от Белого, взяли коня, тоже повели следом. Белый не упрямился и не злился, но поглядывал на Мирко, спрашивая: «Когда ж это кончится?» Так же вели вороного и гнедого. Пори жался к ногам мякши и скалился, но рычать и лаять не смел.
Весь отряд прошествовал к реке. Шли в молчании, ибо молчал и воевода. Воины с интересом посматривали на Мирко: откуда это, дескать, такой объявился? Все, должно быть, знали, что Етон – боец никудышный, но даже против такого, не ведая толком, на что он способен, лезть с одним коротким ножом против настоящего ратного меча было неосмотрительно. Наконец вышли к пристани. Земля там была утоптанная, плотная, без травы. Свенельд остановился посредине ровной площадки между наклонной улицей и пристанями.
– Здесь и станете биться, – указал он. – Мои люди кругом станут. Если удумаешь нож метать, тут же и сам с жизнью расстанешься, – обратился воевода к Мирко. – И собаку привяжите, сорвется, не ровен час. А ты, – сказал он Етону, – сейчас нам и покажешь, каков боец. А то я и не видал тебя в деле‑то ни разу. Поборы выколачивать ты горазд, а теперь мечом удаль свою докажи.
– Свенельд‑воевода, дозволь я сам пса привяжу, – решился попросить Мирко. – Не дастся ведь он никому в руки, только переполоха наделает. А твои воины умелые убьют, да пропала собака. А что я без такого помощника в пути делать буду? Лесному человеку без собаки нельзя.
– Привяжи, – кивнул воевода. – Вон у пристани столб врыт. Глядите только, – наказал он своим, – чтобы он в реку не кинулся. Знаю я этих мякшей – им и вешняя вода, что молоко парное.
Под зорким присмотром воинов Мирко отвел Пори к пристани и привязал накрепко к глубоко вбитому в землю столбу, приласкал собаку. Пори заскулил сразу, как только хозяин отошел от него, залаял, заскреб когтями, стал рваться с привязи. Воины зорко следили за ним, не приближаясь сильно, но и не отставая. «Ишь, почет какой воздают, – злорадствовал про себя Мирко. – Неужто думают, будто я ножом любого из них, в броне, положить могу?» Смеяться, впрочем, можно было сколько угодно, да дело оставалось прескверно, до смерти был один шаг. И Пори скулил очень уж жалобно.
Народу меж тем прибыло: подошли деревенские – все больше полешуки, взрослые мужчины и старики. С причала – люди, каких Мирко прежде не видал: кожа светлая, волосы желтые, глаза голубые да серые, но такие светлые, будто их водой разбавляли. Одеты незнакомцы были как купцы: сапоги высокие, пояса богатые, рубахи с незнакомой вышивкой. Один вышел в одной овчинной куртке‑безрукавке, видно, так и выскочил с корабля – на потеху. На груди у молодца висел оберег – серебряный кузнечный молот на цепочке. На вид – купцы, а статью – воины. Мирко не удивился бы, если б вдруг на их поясах появились ножны с мечами и эти люди схватились бы каждый с тремя Свенельдовыми ратниками, да и побороли их.
Долго, однако, рассматривать иноземцев было недосуг: Етон пытался что‑то лихо выделывать с мечом – готовился, значит, к бою, удаль показывал. Воины смотрели на него неодобрительно, а гости‑немцы и вовсе тихо посмеивались, с достоинством стоя в стороне, – благо все были высоки ростом и могли видеть все через головы жителей Устья. Переговаривались гости негромко. Доносились лишь обрывки непонятных слов.
– Что ж, начинайте, – разрешил Свенельд. Воины расступились, образовав круг саженей в пять шириною. Етон, намахавшись, видать, уже мечом, и помня о неудачном для него исходе ночного происшествия, решил теперь подождать, пока мякша нападет первым. А Мирко тоже не стал слишком торопиться: вынул нож да и стал посолонь обходить Етона. А тот, не понимая, что удумал мякша, сам того не замечая, глупо топтался посреди круга. А Мирко и не думал пока ничего, просто хотел выставить противника на посмешище. Воины быстро уразумели, какая идет игра, и втихую посмеивались. Один из молодых не выдержал наконец и крикнул громко:
– Етон! А ты дождись, покуда он ходить устанет да свалится, а после уж и бей, чтоб наверняка! К завтрашнему вечеру и управишься!
Раздался хохот воинов, тут же пресеченный строгим взглядом воеводы. Однако ни Етон, ни Мирко взгляда этого уже не приметили, потому как Етон, вконец озлившись, не выдержал и, взмахнув мечом, бросился на мякшу, сам не сознавая, куда и как хочет нанести удар. Того Мирко и надо было. Он одним шагом в сторону ушел от его взмаха и тут же ударил резко стопой по колену ноги, на которую опирался противник. Тот всплеснул руками и, потеряв опору, тяжело плюхнулся на землю. Меч выскользнул из его руки и, проелозив сажени две, остановился. Дотянуться до него Етон уже при всем желании не мог. К тому же он, видно, сильно ударился животом и челюстью. К чести его, он тотчас попытался перекатиться вправо и вскочить, но не тут‑то было: Мирко уже придавил коленом его спину – как раз посредине, да так, что Етон остался лежать распластанным на земле, не имея возможности дернуться ни вправо, ни влево. А короткий, но острый нож мякши уже упирался в тонкую – Етон только сейчас почувствовал, сколь она тонка и нежна – кожу шеи. Спутники его рванулись было защитить хозяина, да Свенельдовы люди их остановили. Послышались одобрительные возгласы гостей‑купцов на чужом, резком, как карканье вороны, языке.
Мирко, однако, не спешил убивать. Противник вызывал у него брезгливость – незнакомое доселе чувство, но был еще и расчет: убьешь – воевода не похвалит, если не хуже, а не убьешь – от Етона потом хорошего не жди: ужом вывернется, выскользнет, да гадюкой и обернется. Продолжая удерживать мужика на земле с ножом у шеи, Мирко вопросительно поглядел на Свенельда. Воевода смотрел угрюмо: исход дела не понравился ему как раз тем, что мякша не порешил Етона сразу.
– Видно, что не воин, – зло сказал Свенельд. – Чего ждешь? Повалил, так добивай уж.
– А отпустишь меня, коли я его добью? – несколько сдавленно спросил Мирко – Етон был все же здоров и силен, и держать его под собой, даже умеючи, было непросто. Последнего вопроса задавать явно не следовало.
Свенельд и вовсе помрачнел, лицо его стало каменным:
– И убьешь – не отпущу, и не убьешь – несдобровать тебе. Ладно: его, – воевода указал на распростертого Етона, – пусти, будет место свое знать. И нож брось: под замком посидишь, там решим, что с тобой делать. Ведите его, – наказал он воинам. – Да глаз не спускайте. Знаю я этих мякшей.
К Мирко приблизился самый старый из воинов – в бороде его уже проглядывала седина, а клок волос, который и Свенельд, и все люди его оставляли на темени, зачесывая налево, стал совсем пегий. В глазах его не было ни злости, ни измывательства, ни торжества, но и сочувствия тоже ни капли.
– Вставай, – проговорил он мякше, еще сильнее, чем Свенельд, цыркая на согласных. – Нож здесь оставь. Не бойся, до поры не тронем. Собаку твою я около избы, где тебя запрут, привяжу. Меня пес не тронет. Пошли.
Свенельд стоял и молча наблюдал. Мирко ничего не оставалось, как подняться, озираясь волком, и идти туда, куда повели: вправо от средней улицы, к крепко построенному темному и давно не пользуемому овину. Обернувшись напоследок, он увидел, как тяжело, мед ленно поднимается на ноги Етон, как, даже не взглянув на него, развернулся и пошел к кораблю Свенельд, как рвался с привязи и скорбно выл Пори, как грустно, чуть не плача, глядел вслед Белый. Еще он успел заметить, что немцы сбились в кружок и о чем‑то по‑своему неторопливо толковали. Потом Мирко подтолкнули мечом в спину – не старший, воин помоложе, – чтобы поторапливался. По пути им встретилась молодая еще женщина с исцарапанным ногтями в кровь лицом. Ее вели под руки две другие, пожилые уже. Лицо молодки было пепельно‑серым, глаза потухшими и заплаканными, черты заострились – она будто маску надела, ровно на масленицу, да только не развеселую, а будто смертную, нечеловеческую вовсе. Обратив взгляд свой на Мирко, она мгновение смотрела, не понимая, потом указала на него рукой, глаза ее зажглись дико, и она упала без сил. Провожатые едва успели подхватить ее под руки.
– То жена Алвада, которого ты поутру убил, – безучастно пояснил старший. – Хорошая женщина.
Мирко проводил взглядом женщин, а потом молвил тихо:
– Может, и добра, да муж лиходей.
– Может, и так, – отвечал старший. – Только об этом с воеводой разговаривать будешь.
Подошли к сараю, отперли дверь. Внутри было сухо, только пахло затхлостью – сарай, видно, долго не открывали. На пол была брошена солома, тоже, видать, прошлогодняя.
– Посиди пока, – велел старший. – Сейчас пса твоего приведу, а потом соломы посвежее принесем и воды. Драться не вздумай. А так, может, еще живым выйдешь. Свенельд мякшей давно не жалует.
– А я и не думаю, – отвечал Мирко, усаживаясь на солому, ему даже рук не связали: воевода не наказал.
– Вот и ладно, – отвечал мужик.
Дверь за воинами захлопнулась, лязгнул засов. Мирко оказался один в темноте, только сквозь щелки в двери сочилось каплями тусклое солнце.
На всякий случай он осмотрел сарай, даже доски на прочность попробовал. Но делать было нечего: сарай, хоть и старый, был еще достаточно крепок, чтобы не развалиться от одного тычка, Земля здесь, конечно, была мягкая, но Мирко плохо представлял себе, как стоит сарай к другим постройкам, да и без лопаты или хотя бы ножа рытье могло занять немало времени. Ясно было, что просто так держать здесь его Свенельд не будет: или убьет, или поспешит отправить куда подальше. Понятия о том, что из мякши получится вовсе негодный раб, у воеводы, должно быть, хватало, а кормить пленника задарма толку не было.
Снаружи было тихо – никаких посторонних звуков, кроме обычных скрипов, шелестов, невнятных голосов издали и собачьего лая. Через некоторое время послышался шорох шагов.
– Эй, мякша. – Это был старший. – Пса твоего я здесь привяжу, у дверей. К тебе не пущу. – Лязгнул замок, дверь отворилась, Мирко услышал, как Пори взвизгивает и рвется к хозяину, как ремень, которым привязали пса, дергается, натягиваясь. Старший вошел, внес кожаное ведерко, наполненное светлой водой. – И вот еще. – Он вынул из‑за пазухи ломоть хлеба и завернутое в тряпку сало.
– Благодарствуй. – Мирко поклонился воину как старшему, сохраняя достоинство свободного человека.
– Драться ты горазд, – без всякого, казалось, чувства ответил Свенельдов человек, глянув на Мирко светлыми, выцветшими глазами. – Сиди покуда смирно. Думаю, у Свенельда до тебя дела нет. Так что скоро восвояси пойдешь. Сиди пока. Сена сейчас принесут.
Старший без всякой опаски повернулся к Мирко спиной, вышел, заперев двери.
Вскоре пришел дружинник помоложе, принес огромную охапку свежего, еще пахнущего прибрежным лугом сена. Не сказав ни слова, он на миг задержался у порога и оценивающе поглядел на мякшу.
«Чего это они зыркают?» – подумал Мирко. Делать, однако, было нечего – оставалось ждать. Пори за стенкой после ласковых слов хозяина унялся и, видимо, лежал близ дверей, подремывая – сторожил его отдых. День медленно полз к полудню, но жарче не становилось. Должно быть, свежестью тянуло от великой реки. Мирко уж не клял себя за опрометчивость – как ни поверни, а выходило так, что все, что бы он ни делал, должно было случиться. Могло, наверное, сложиться иначе, но тогда надо было бы возвращаться к приюту Реклознатца и выбирать на Вольные Поля иную дорогу. Но ведь именно эту он выбрал сам, даже с колдуном советовался, так что никакого другого пути не виделось. Так, за размышлениями, Мирко не заметил, как задремал. Ему пригрезились только что виденные чужеземцы, говорившие на незнакомом языке. Будто бы он идет куда‑то с ними по лесу, по какому‑то важному делу, и спутники его подбадривают, по‑своему сдержанно и грубовато, а потом постепенно начинают кто – уклоняться в сторону, кто – отставать, и в конце Мирко оказывается на полянке рядом с высоким, немолодым уже ратником. У того узкое, худое, в морщинах лицо с впалыми щеками и четкими линиями от носа к губам, желтая прямая борода и такие же волосы, выбивающиеся из‑под остроконечного шлема. Немец жестом останавливает Мирко, берет его за руку и вкладывает в ладонь что‑то прохладное и стеклянное на ощупь, а сам кивает, оборачивается и мигом, будто не было, скрывается в лесу. Мирко разжимает кулак: на ладони лежит крупный бледно‑фиалковый камень‑самоцвет. Он опять сжимает пальцы и не спеша направляется в противоположную сторону, тоже к лесу, будто знает, зачем и куда идет…
Очнуться Мирко заставил злобный лай Пори – некто, бряцая оружием на поясе, шел к сараю. По походке Мирко уже стал узнавать старшего.
– Недолго тебе ждать пришлось, – проговорил тот, отпирая дверь. – Со мной пойдем. Пса здесь оставим до поры.
Не спрашивая, куда его ведут, Мирко подчинился. С равным успехом это могла быть дорога как на казнь, так и на свободу. Старший мог и сам этого не знать.
Шли не главной улицей – задворками, между изгородями и огородами, и Мирко видел только дворы, где сейчас было пусто, – все ушли работать. Только в некоторых женщины были заняты кормом птицы. Хотя нарочно, казалось бы, никто не обращал на него внимания, тем не менее Мирко ловил или чувствовал внимательный взгляд: должно быть, слава о нем по селу уже разошлась. И ничего хорошего это не предвещало.
Наконец вышли к берегу Хойры и направились к пристани. Там уже мелькали другие дружинники, виднелась могучая фигура Свенельда, был и кое‑какой деревенский люд. Посреди площади явно что‑то лежало, вокруг чего все и столпились.
– На холме, с той стороны, откуда ты пришел, нашли мертвое тело. Говорят, Асмунд, – скупо обронил старший, шедший позади Мирко. – Рана жестокая. Видно, что не твоим мечом, – продолжил он. – А ты скажи, что твоим.
Дружинник снова замолчал, давая понять, что ответ Мирко его мало занимает. Поднялись к площади.
– Ага, пришел. – Свенельд мигом приметил, что виновника привели. – Рядиться после будем, – без обиняков начал он. – А сейчас скажешь мне все как есть. Можешь и врать – мне дела мало. Только ври складно. Сюда подведите его.
Удивленный таким беззастенчивым напутствием, Мирко, все так же сопровождаемый старшим, шагнул к середине круга. Из сельских мякша приметил только Прастена, комкающего в руках шапку, да пожилого уже, но и здорового бородатого мужика, одетого получше прочих – в ладно скроенный мятель и кожаные сапоги. Надо думать, что был это не кто иной, как староста: глубоко посаженные глаза глядели колюче и недоверчиво из‑под сросшихся черных бровей. И еще одного приметил Мирко – по одежде и вышивке на рубахе: хиитола, белобрысый, сероглазый, в летах, сходных с Юккой Виипуненом. По осанке и манере Мирко опознал рыбака. «Не тот ли самый Ари Латикайнен?» – подумал он.
Долго разглядывать ему, правда, не дали. Посреди площади лежала куча рогож. Свенельд жестом приказал отбросить верхние. Под ними было то, о чем Мирко уже предупредили, а именно разваленное пополам колдовским клинком тело разбойника. Одежду и доспех испачкала земля, но, поскольку было в ней много песка, очистить останки оказалось просто.
– Прастен сказал, будто ты с той стороны явился, где холм межевой, – начал Свенельд, расхаживая туда‑сюда возле рогож, нимало не смущаясь видом мертвеца. – Этот, – он носком сапога указал на убитого, – не далее чем вчера вечером еще теплый был. Как были у тебя три коня, то следы их найти не великий труд был. Встретились вы на том холме?
– Встретились, – четко отвечал Мирко.
Было ясно, что Свенельд что‑то затевает и при этом использует Мирко, но что эта затея обещает ему самому, мякша пока догадаться не мог.
– Твоих рук дело? – вопросил Свенельд даже как‑то с насмешкой: видел, что пришельцу не по силам такой удар.
– Моих, – неожиданно уверенно ответствовал Мирко. – «А кто, как не я, заставил его за мной пуститься?» – мелькнула у него мысль.
– Где сеча была? – продолжал осведомляться Свенельд, все так же расхаживая перед собранием.
– На холме, вестимо, – пожал плечами Мирко. – У камня межевого.
– С восходной стороны от камня или с закатной? – продолжал выспрашивать воевода.
– С восходной, – Мирко кивнул, вроде как сам себе в подтвержджение.
– Ладно, – осклабился Свенельд. Метнув взгляд на старосту, Мирко заприметил, что и тот довольно ухмыльнулся. – Теперь говорить станешь, где ты Алвада повстречал до того, как в селе решился меч открыть.
– В лесу повстречал, средь тех разбойных людей, у кого Асмунд атаманом был. – Мирко говорил складно, как и положено на сходах или судах. Воинам, очевидно, это было по нраву: новых забав в селе было мало, а Мирко таковую забаву собой являл: мякши здесь гостевали нечасто и считались диковатыми увальнями. Мирко же удивлял, как если бы вдруг заяц стал за лисой охотиться или куры в поднебесье полетели.
– Чем докажешь? – резко спросил Свенельд.
– Возьмите колчан мой, – быстро сообразил Мирко. – И тело того Алвада осмотрите. Я его в лесу стрелой достал. Рана должна быть. У вас, разумею, таких стрел нет, как мои. Они далече сделаны.
– Тело смотрели? – обратился воевода к старосте.
– Смотрели, – сильным, но глуховатым голосом отвечал тот. – Есть рана стреляная. Неглубока, должно быть, издали. – И присовокупил: – В плечо. В правое.
– Хаскульв, пойди и сличи со стрелами, – приказал Свенельд, обращаясь к старшему, стоявшему недвижно за спиной Мирко. – Да не медли. Ту стрелу, ежели подойдет, сюда неси. У тебя небось не один полный тул с собою? – он опять взглянул на мякшу.
– Не один, – согласился Мирко. – Только стрелы у одного мастера кованы – не трудно сличить.
– Дозволь мне с Хаскульвом пойти, Свенельд‑воевода, – прозвучал вдруг мягкий, словно подстилка мшаная, голос. Все повернули головы: говорил хиитола, которого Мирко принял за знакомца колдуна. – Я в ранах сведущ, тебе ведомо.
На миг короче молнии сомнение промелькнуло в Свенельдовом взгляде, а потом, так же быстро поглядев на хиитола и как будто что‑то смекнув, воевода ответил:
– Иди, Ари. Дозволяю. Если Ари скажет, поверишь ли? – сызнова оглянулся Свенельд на старосту.
– Поверю, – с некоторой неохотой согласился староста.
– Ну, пойдем, когда так. – Хаскульв покосился на нежданного спутника, но перечить воеводе не стал. Не иначе, Ари Латикайнен и впрямь славен был в селе по‑особому. Но и людей, должно быть, врачевал исправно.
Хиитола невозмутимо прошествовал вслед за дружинником – держался прямо, с достоинством, но бороду кверху не задирал.
Свенельд остался стоять как стоял, только поворотился к пристани, за кораблями смотрел – не то делал вид, что смотрит. Молчал воевода – молчали и дружинники, с ноги на ногу переминаясь. Староста косился то на Мирко, то на воеводу, то на улицу, в которую Хаскульв и Ари ушли, и тоже помалкивал. Молчал и Мирко, соображая, чем могло так повернуться настроение воеводы. Можно было допустить, что Ари Латикайнен от Брунко, или даже Прастена, или сам узнал о прибытии Мирко. Но как бы ни уважали хиитола в Устье, а волю воеводы он повернуть не мог бы – не таковым казался Свенельд, чтобы его улестить или усовестить. Никому из сельчан заступаться за Мирко причины не было – даже Прастену: наоборот, ему вред один. Мирко, словно ища, кто же еще мог стать вдруг ему такой заступой, начал осторожно осматриваться.
Село стояло тихое и равнодушное, лес тоже молчал, Только река на незнакомом наречии шумела под берегом, слегка покачивая корабли. Корабли! Мирко заметил, что виденный им давеча парус уже убран, а странные немцы, говорившие схоже не то с чаячьим, не то с вороньим криком, снаряжают своего пузатого черного змея к отходу. А двое из них – один уже седой, а другой рыже‑серый, как лисица в предзимье, оказывается, были тут, недалече, – стояли у изгороди и скалились в бороды. Неужто они?! От таких ничего, кроме купли, ждать было нечего: видать, Свенельд с ним сговорился, чтоб его, Мирко, как раба продать?! Его будто холодной водой окатили: вот как, и не поделаешь ничего… Драться – убьют. Или не убьют? Если деньги уж заплачены, а пожалуй, что и так, иначе чего Свенельду так хлопотать, то, может, и не ранят даже: повяжут – и в корабль. А там… Что «там», Мирко не мог даже предположить, ведь ничего об этих чужестранцах не знал. Что у них на уме, да и каков он, этот ум?
Староста, казалось, перехватил взгляд мякши, и немо воззрился на Свенельда. Тот, встретившись взглядом с мужиком, посмотрел снова на Мирко и ухмыльнулся.
– Смышленый, – сказал он вполголоса, в усы, и вдруг резко шагнул к мякше, вплотную подступил. – Смекай, – заговорил воевода торопливее обычного, – если языком молоть станешь и не в свое дело голову совать, без них и останешься. Эти, – он одним движением глаз показал на чужестранцев, – не из Арголиды: зря куражиться не станут. Будешь у них как свой человек, только закон их соблюдай, а он простой. Зачем ты им сдался – не ведаю. Потом узнаешь…
– Свенельд, – позвал тут воротившийся Хаскульв, – вот его стрела. Ею Алвад ранен был. В Устье таковых нет. И в окрестных местах нет – в Мякишах такие только и делают: на жало глянь.
Свенельд отступил от Мирко и прежде, чем взглянуть на жало, сначала поднял взгляд на Хаскульва, словно сказать хотел, дескать, ты что, нарочно, или как? И поморщился, дотрагиваясь до жала…
– Истинно, – промолвил. – Такая руда там только и бывает. Ты, Ари, что нашел?
– Все так, Свенельд, – так же мягко, но звучно отвечал хиитола. – В ране руда эта еще осталась. Малые крупицы. Они на мой зов откликаются.
«Так он голос железа слышит?!» – поразился Мирко. Хотя после того, как Реклознатец остановил Смолинку, дивиться, кажется, было уж нечему.
– Что, Неждан, рядиться будем? – обратился воевода к старосте.
– Твое слово последнее, Свенельд, – чуть с ехидцей отозвался староста. – Если же слышать хочешь, как это по правде будет, – Неждан вновь усмехнулся, – то выкуп надобно заплатить, – он выразительно затянул с уточнением, – семье Алвадовой заплатить. А его, – он кивнул в сторону мякши, – если он еще не раб – смерти предать. А если уже раб, то у кого спросить за него, а, Свенельд? У тех? – Он кивнул на дальних гостей. – Тогда либо пусть платят, либо выставляй поединщика. Добрая будет потеха. Одна поутру была уже. – Староста замолчал так же неожиданно, как и начал, словно имя оправдывая.
– Смело говорить навострился, – усмехнулся Свенельд. – Алвад – разбойник, который нам торг портил. Головы у них нынче нет – разумной головы, – это уж точно, – прибавил он. – Так что смекай: нам теперь они не надобны, как были. Ты свое получишь, не обижу, – снова оскалился воевода. – И вдове долю отложишь – сам проверю. А ты слушай, мякша. – Голос его сделался жестким, будто плеть. – Это и для тебя говорится. И вы слушайте, – обратился он к дружине. – Поморяне знатный выкуп за мякшу дают. Не ведаю, на что он им сдался. Правда, спроси меня кто, взял бы я такого в ватагу, то я сказал бы, что возьму. Так или нет? – обратился он к дружинным.
– Так, Свенельд, – подтвердил по старшинству Хаскульв. – Так ли? – в свою очередь уже он спросил дружину.
– Так, так, – нестройно, но уверенно отвечали Свенельдовы люди.
– Так, – проговорил Хаскульв, снова поворачиваясь к воеводе. – Так, только если бы он не мякша был.
– Верно говоришь, – одобрил Свенельд. – Коли б не поморяне, лежать бы тебе с Асмундом на пару в лесу под корягой, – заключил он. – Решение мое все слышали. Добро твое, коней и пса с собой бери. Что с ними далее делать, твои хозяева скажут.
– По какой правде судишь, Свенельд? – Мирко терпеливо дожидался, когда ж воевода скажет свое слово, прежде чем начать перечить. – Я в Устье не твоим рабом пришел, а свободным. И не этих людей, что у изгороди стоят. Я их в первый раз вижу и, как звать, не знаю. Когда ты справедливый такой, что не хочешь меня запросто жизни лишать, то и суди по правде. Только вместе с Алвадом суди и с Асмундом – я с ними кровью повязан. А про то, что мякша я или кто, – про то в правде не сказано.
– Ну, как их зовут, ты узнаешь скоро, – процедил Свенельд. – Правдивый объявился. Кто тебе сказал, что тебя, как раба, продаю? Сказал кто? – обернулся он к собранию. Ответом, конечно, было молчанье.
Только Ари Латикайнен решился на слово:
– Нет, Свенельд, никто не говорил.
– Верно, – подтвердил воевода. – Что Асмунд человек разбойный, а ты его за межевым камнем порешил, то дело твое. И его, – прибавил Свенельд. Дружинники загоготали, одобряя шутку. – А вот то, что в селе оружие открыл – это уж мое. А то, что оружие поднял против разбойного человека, так это еще проверять надобно, что там промеж вас в лесу вышло да как. Твоя, мякша, доля, что так вышло. По нашей правде все складно: за тебя виру внесли. Как теперь ты с поморянами сладишь – опять твоя доля. Или недоля. – Дружинные снова загомонили. – Это уже в их правде, или уж не ведаю, что у них есть, сказано.
– Благодарствуй, воевода справедливый, – не уступил Мирко. – А по правде будет ли, если ты меня, как воевода здешний, здесь же, в Устье, в рабы отдашь – меня, самого по себе человека?
– Здесь, в Устье? Не отдам, – широко, да недобро улыбаясь, отвечал Свенельд. – А вот что поморяне на корабле решат, то уж, не взыщи, я за них судить не могу, – закончил воевода, в третий раз вызывая одобрительные возгласы дружины.
– А кто ж мне повелит на корабль идти? – не унимался мякша. – То, что вира за меня заплачена, за то добрых людей благодарю. Только дальше я свободный оказываюсь, и никто меня неволить не смеет, если по правде быть.
– Вот репей! – не выдержал Свенельд. – Нешто на сходе со мной рядиться хочешь? Сейчас поморян позовем, сам с ними говори, если поймешь чего, – и тут же на том самом каркающем и лающем языке зычно обратился к двоим немцам.
Седой в ответ захохотал и гаркнул что‑то отрывисто, оттолкнулся от изгороди, подпрыгнул невысоко, разминая ноги, и легко направился к кругу. Рыжий последовал за ним. Мечей по обычаю ни у того ни у другого не было. Ножи, однако, могли при случае заменить и меч – настолько они были длинными. Уверенно поравнявшись со Свенельдом, седой остановился и прямо, без обиняков, заговорил с Мирко, да только тот ничего не понял. Дружинники опять заржали.
– Ну, внятно? – участливо спросил воевода.
– Я по‑твоему не разумею, – отвечал Мирко поморянину. – Так покажи, – мякша замахал руками, пытаясь дать понять, чтобы собеседник перешел на жесты.
– Погоди, Мирко Вилкович. – Твердая ладонь легла ему на плечо. – Сейчас все узнаешь.
И Ари Латикайнен – а это был он – отвечал седому на его языке с видимым почтением: надо думать, тот был человек не простой.
– Пойдешь с нами, – переводил речь поморянина хиитола. – Ты – не раб. Ты – свободный. Только теперь ты мой должник. Меня зовут Торгни. Это мой корабль. Если ты поможешь мне, то перестанешь быть должным. Тогда ты сможешь выбирать: остаться у меня или уйти.
– Благодарю тебя за добро, Торгни, – отвечал Мирко, а Ари опять был за толмача. – Скажи: в каком деле могу я тебе помочь? Или, может, ты серебром возьмешь, и на том поладим?
– У тебя нет серебра, – был ответ. – У тебя есть кони. Здесь ты их не продашь так, как хочешь продать. Мне конь не нужен: мой дом – этот корабль. Не знаю, сумеешь ли ты продать их в Радославе. У тебя нет серебра, Мирко. И еще ты должен будешь мне за перевоз. Но если ты выполнишь то, что мне нужно, ты не будешь должен. Это справедливый договор.
Мирко понимал, что поморянина ему будет не переспорить: его правда была другой – не писанной, а жизненной.
– Что за дело, Торгни? – еще раз спросил мякша.
– Дело, достойное мужчины с моего корабля, – витиевато отвечал Торгни.
«Не иначе, не слишком доброе», – подумал Мирко. Но решать надо было сейчас, и он, не имея иной поддержки, взглянул на Ари.
– Соглашайся, Мирко Вилкович, – молвил хиитола. – Здесь я для тебя большего не сделаю. А там, куда ты отправляешься, лучше держись поморян. Они не лучше других. Зато думают с тобой сходно.
– Это как? – спросил было Мирко, но тут же осекся: расспрашивать Ари было не то что недосуг, а просто глупо. Сейчас нужно было решаться на что‑то без раздумий.
– Я иду с тобой, Торгни… – Мирко не знал, как звать отца этого Торгни, а потому замешкался.
– Торгни Торвальдсон, – подсказал негромко Ари.
– Торгни, сын Торвальда, я иду на твой корабль, – повторил мякша.
Хиитола перевел, и тут же Торгни опять заговорил:
– Теперь ты под моей порукой. Никто не посмеет нанести тебе обиду без моего отмщения. Но также и ты должен будешь мстить за любого, кто идет на моем корабле. Слышал ли ты меня, Мирко Вилкович?
– Слышал, Торгни, – подтвердил тот.
– Теперь тебе ничего не грозит ни здесь, ни на корабле, – заверил хиитола. – Пока не ослушаешься Торгни и его закона.
– Собирайся. Мы уходим назавтра поутру, – закончил Торгни беседу с Мирко. – Ты слышал, Свенельд? – обратился он к воеводе.
– Я слышал тебя, Торгни, – заверил Свенельд. – Коней своих возьмешь у дружинной коновязи, – бросил он мякше. – Благодари Грома, что таких заступников тебе сыскал, – заключил он. – Все слышали? – задал он тот же вопрос дружине.
– Слышали, слышали, – отвечали те.
Воевода кивнул и, ни слова более не говоря, пошел к прочь по улице в направлении дружинного крома. Воины потянулись за ним.
На круге остались Ари, староста Неждан, поморяне и еще Хаскульв, а также трое сельчан, судя по одежде, из тех, кто поважнее.
– Ты можешь хорошо биться, – вперед вдруг выступил рыжий поморянин. – Поэтому Торгни взял тебя. И ты не лжешь против закона, – он говорил на родном Мирко языке так же, как говорил на своем: будто вороном каркал. – Меня зовут Торфинн, сын Торгрима. Я немного говорю по‑твоему. Если надо что‑то знать, можешь спросить меня.
– А у поморян все имена на «Тор» – начинаются? – вдруг обмолвился Мирко и сразу смутился: уместно ли было так говорить?
– Тор – велик и силен, поэтому почетно носить такое имя, и это привлекает удачу, – с гордостью объяснил Торфинн. – Но есть много и других славных имен. Сейчас нам надо идти обратно на корабль. Приходи, и там я тебе расскажу еще много про нас. Ты должен знать.
Торгни тоже изрек что‑то.
– Торгни говорит тебе, чтобы ты приходил. Мы тебя ждем, – перевел на этот раз рыжий Торфинн. Он протянул длинную свою ручищу и ободрительно похлопал Мирко по плечу. В ответ Мирко сделал то же самое – ему пришлось тянуться, так как поморянин был намного выше него. С тем немцы, оказавшиеся не столь уж немыми, и удалились.
– Пойдем, я тебя в кром провожу, – подошел к Мирко Хаскульв. – Заодно скажу кое‑что. – Дружинник покосился выразительно на старосту. – И ты, Ари, лучше будет, если с нами пойдешь, – добавил он.
– Пожалуй, – согласился хиитола.
Оставив Неждана и его сотоварищей глядеть им вослед, трое спутников, сведенных вдруг судьбою вместе, сначала направились обратно к сараю – отвязать собаку, пока худого чего не вышло, как объяснил напоследок Хаскульв.
– Ты вот что, паря, – вдруг по‑свойски обратился к Мирко Свенельдов старший. – Значит, вышло так, что ты на костер вышел, где Прастен с Етоном снопы стерегли. Так?
– Так, Хаскульв, – кивнул мякша, пока не смекая, куда же клонит нежданный провожатый.
– И, значит, крепко ему там задал, от «вежливой» его встречи?
– Пришлось. – Мирко не желал слишком распространяться с ответами.
– А после где ночевал? Когда Етон убрался? У огня?
– Врать не стану, там сидел, – не стал отпираться мякша.
– Ведомо тебе, чего Етону от Прастена надобно? – просто, будто о заурядном происшествии, вопросил Хаскульв.
– И тебе, стало быть, ведомо, коли спрашиваешь? – Мирко не знал, что известно Ари, и не знал, чего хочет старший, а оттого не спешил говорить прямо.
– И мне ведомо, Мирко Вилкович, – вдруг отозвался Ари. – Не торопись серчать. Дело непростое. С сильными людьми силой не сладишь. То есть не везде. И деньги глупому давать, все равно что рыбью мелочь крупной сетью черпать.
– А я на что вам сдался? – сумел вставить слово Мирко. – Что с Етоном сделать можно, то вы видели, а дальше теперь без меня.
– Да вот и нет, паря, – покачал головой Хаскульв. – В том и дело. Здешним всем против Етона не с руки идти – потом себе дороже выйдет. И тебе не с руки… было. Только теперь дело иное. Думаешь, Торгни тебя просто за удаль взял к себе?
– Думаю, не просто, – согласился Мирко. – Думаю, нужен я ему для дела – не шибко хорошего, – добавил он.
– А я тебе и скажу, для какого, – ухмыльнулся Хаскульв. – А Ари скажет, как и из той петли выскользнуть, коли она на твоей ноге на Вольных Полях затягиваться станет. Только ты сначала нас выслушай. Времени есть немного… – Старший приостановился и вопросительно глянул на Мирко.
– Выходит, не зря немцы во мне такое участие приняли, – усмехнулся мякша. – Ладно, говори, Хаскульв. А потом ты, Ари. На вас мне причины нет злое думать.
– Это мне все одно, что ты обо мне думаешь, – усмехнулся Хаскульв. – Мне сына женить надо. А заодно девицу эту выручить получится. И так, чтобы Свенельд на меня не подумал.
– А твоего сына ни Актев ли звать? – догадался Мирко.
– Актев, – кивнул старший. – Догадлив ты, мякша. Дело простое. У тебя на Етона обида имеется. Встретиться с ним на селе – несложно. Повздорить – да он первый худое слово молвит. А парней его ражих не опасайся, это уж мое дело. Если что, отвечают за тебя теперь немцы. Они тебя уж никому не отдадут. К тому ж доблесть да ярь у них в цене – заодно и отличишься…
Мирко слушал, сначала глядя прямо в серо‑синие глаза Хаскульва, пытаясь уяснить себе, насколько правдив человек воеводы, но так и не понял, а потому перевел взгляд на реку. Хойра, изредка бросая отблески, мощно катила водяную массу сквозь леса, к дальнему морю. Там, на реке, уже качалась душа Мирко, уже шла по ней на полдень, и берега со всем, что было на них, уходили прочь. Ввязываться в дела Устья ему не было ни смысла, ни повода, тем более что и о делах этих он был не слишком осведомлен. А при воспоминании о Прастене у него и вовсе пропадала охота кого‑то здесь спасать от невзгод – здесь, где староста и воевода не спешат изловить не слишком ловких разбойников, а предпочитают использовать их, чтобы своих же держать в страхе. А пособника разбойников не уважают, но и осудить не хотят, стремясь сделать это чужими руками… Мирко понял, что дальше слушать Хаскульва не станет. – Ты прости, – мякша остановил собеседника. – Не стану я этого делать. Етона я уж проучил за свое, даже больше, чем надо. А все другое сами вершите. Вам здесь жить, вам и виднее. Как с разбойными людьми поступать, вы видели. И как Етона утихомирить, тоже видели. Вам даже драться не надо – он и так струхнет. А как с немцами быть, я и сам решу. Вам благодарствую, что помощь мне такую оказали, только и я для вас постарался, хотя того и не знал. Не обессудьте.
– Вот как, – промолвил Хаскульв, глянув туда же, на реку. – В Радослав, значит, потянуло. Ну, благодарствуй за добрый совет, как нам тут всем быть без тебя.
– Постой, Хаскульв, – мягко заговорил Ари. – Не злись и реку не зли. Она свое слово сказала вперед твоего. Мирко Вилкович, не спеши с решением. Если каждый о своем только думать станет, то лада меж людьми не получится никогда.
– Ему и тогда не бывать, если не сами до него добрались. У соседей лада не занять, – ответствовал мякша. – Меня так в Мякищах научили. Если здесь по‑иному, то мне того не уразуметь за полдня. А потому в делах ваших участвовать не хочу.
– Если о ладе говорить, нам заповеданном, то тогда прав Етон, и все по его должно случиться, – заметил Ари. – А у немцев своя правда, и тебе до нее тоже дела нет. Они тебя выручили, ты им поможешь и дальше пойдешь, со своей правдой. Что ж, все правы, выходит?
Мирко посмотрел на реку еще раз. Хойра текла как текла. Ари был прав. Поступить так, как говорил Хаскульв, Мирко не хотел и имел полное право отказаться. Ари говорил о том же, но по‑другому, и по его словам Мирко следовало согласиться.
– Ари, отведи моих коней и собаку на корабль. Хаскульв, а я с тобой пойду, – нежданно для старшего решился вдруг мякша. – Только пусть скорее все это будет.
– Ну пошли, молодец, – все еще с подозрением глянув на него, Хаскульв указал на узкий проход меж двумя дворами. – Так прямиком к Етонову дому выйдем. Там его и повстречаем. Не опасайся его людей, – повторил он. – На них‑то управа есть. – И он недобро ухмыльнулся.
– Не беспокойся, Мирко Вилкович, все сделаю, а потом еще несколько слов успею сказать нужных, – громко напутствовал Мирко Ари Латикайнен, продолжавший путь по берегу.
– Его людишки в разбой тоже хаживали, – пояснил Хаскульв. – Без предводителя и без Алвада им теперь защиты не видать. Староста их прижмет. Не станут они шибко за Етона вступаться. К тому ж вести по селу быстро идут, перед немцами забоятся на тебя нападать. А коли совсем туго станет, то я рядом буду.
Мирко не знал, каков в бою Хаскульв, но в нем, несомненно, чувствовались повадки человека, знавшего про бой не понаслышке, – Мирко было с кем сравнивать. Да и то, что дожил Хаскульв до таких лет, свидетельствовало за то, что воин он был не последний. Во всяком случае, если в честности Хаскульва Мирко не был уверен, то Ари он доверял. Не оставил бы его хиитола на ненадежного человека.
Пройдя задворками, они оказались на улице как раз против дома Етона. У двери на лавке сидел сам хозяин – беседовал с каким‑то мужиком. Они, как видно, были не довольны друг другом: Етон держался надменно, что‑то выговаривая стоящему перед ним собеседнику, а тот вроде как упирался, не желая своей вины признавать, но не слишком ершисто, опасаясь, что Етон прогневается всерьез. Молодцев‑охранников видно не было: должно быть, в подклети прохлаждались.
– Я здесь побуду. – Хаскульв отступил к изгороди, оказавшись почти скрытым за кустами. – А ты ступай.
Мирко, и без того не любивший мешкать, больше ничего спрашивать не стал и просто, будто по привычке, вышел на улицу и направился прямо к открытым воротам Етонова двора.
Хоть и занятый своей перебранкой, Етон тут же заметил мякшу и, прервавшись на полуслове, грубо и резко крикнул:
– Чего явился? Мало тебе пришлось? Сейчас еще получишь!
Мужик, стоявший перед Етоном, аж в сторону шарахнулся, а обернувшись и увидев нежданного гостя, вовсе растерялся и поспешил податься в сторонку, прильнув к стене дома: видно, знал, чем обязаны друг другу Етон и мякша заезжий. Связываться с человеком, которого немцы приветили, было неразумно, но и быть свидетелем того, как Етон не в лучшем положении окажется, тоже не хотелось. А просто убегать тоже как‑то не годилось. Вот и попытался мужичок исчезнуть, будто не было его тут вовсе.
Все это Мирко заметил мельком: будучи привычным к лесу, он сразу схватывал взором не только саму цель, но и многое вокруг.
– Должок за тобой. – Не останавливаясь, Мирко вошел во двор и быстро направился прямо к Етону, обратившись к нему, но не называя по имени. Для лесовика или мякши это было бы знаком, но в Устье, похоже, о таком забыли – во всяком случае, у Етона за душой, видно, одни монеты только звенели. – И за то, что разбойником звал, и за то, что я по твоей милости чуть жизни не лишился, и за то, что людей, как скотину, торгуешь…
Етон наконец‑то уразумел, с чем пожаловал вдруг гость, да было поздно. Мирко одним движением выхватил из ножен длинный охотничий нож и, не доходя шагов пяти, с силой метнул его в горло противника. Начавший было вставать Етон только всхрапнул, издал нелепый булькающий звук и рухнул, как куль, навзничь. Грянувшись затылком о лавку, он замер полусидя, в положении, какое живой человек никогда бы не принял по доброй воле. Мирко, даже не взглянув на остолбеневшего от неожиданности и страха мужика, мигом оказался рядом с обмякшим телом, выдернул нож, отер его о траву, выбивавшуюся из‑под лавки, и таким же скорым шагом, но не переходя на бег, пошел вон со двора.
Мужик, с которым говорил Етон, видно, перепугался так, что молчал как рыба. Только собака, выскочившая из‑за угла дома, кинулась с лаем, но Мирко уже покидал двор, и она отстала. Видно, не слишком любил ее хозяин, иначе не так бы себя повела. Мирко пересек улицу, дошел до того места, где стоял Хаскульв. Старшего на месте не было.
– Так‑то, – тихо сказал мякша куда‑то в воздух. – Хорошо. К пристани‑то я дорогу знаю.
И он так же, не опрометью бегом, а скорым, упругим шагом поспешил назад, тем же путем, каким привел его сюда Хаскульв. Село будто обезлюдело. Конечно, многие в поле ушли работать или на реку, но во дворах, мимо которых шел Мирко, никого, кроме собак, он не увидел. Вот и река блеснула, вот и приречная тропка. Мирко повернул к пристани, и тут…
– Постой, молодец, – окликнули его сзади, и он услышал, как звякнула кольчуга.
«Хорошо не из лука», – помыслил мякша и, остановившись, обернулся.
С той стороны, куда ушел Ари за лошадьми и Пори, его догоняли дружинники во главе с самим Свенельдом. Мирко заметил, что вооруженных луком промеж них нету.
– Ты что ж, – Свенельд, не делая покуда движения навстречу Мирко, смотрел на него не то что недобро, но будто кабан‑секач перед ударом, – удумал, что теперь можно все, раз немцы за тебя поручились? Почто Етона порешил?
– Не по правде жил, – ответил Мирко. – Не по правде людьми, что скотиной, торговать. У нас со скотиной так не со всякой поступят, как у вас с людьми.
– Ладно, хватит меня мякшинским вашим порядкам наставлять, – оборвал Мирко воевода. – Сейчас и твой черед придет, а немцам твоим я найду что сказать. Да и серебро уже уплачено.
Мирко, в отличие от Етона, дожидаться судьбы не стал. Кольчуги на нем не было, и потому бежать ему было проще, чем дружинникам. Он попросту развернулся и помчался прочь, к пристани.
Позади затопали сапогами преследователи.
«Дорогу бы не преградили», – только и думал мякша.
Но как ни быстро он бегал, а все ж молодые дружинники бегали не хуже, и в бронях бегать тоже были привычны, а потому не отставали. Перед пристанью тропка шла на взгорок, и там более здоровым и длинноногим парням проще было достать легкого Мирко. Так оно и получалось. Все те десяток саженей, какие мякша успел выиграть на ровной тропе, стали быстро съедаться, как только начался подъем. Мирко не оборачивался, но понимал, что на вершине его как раз догонят, и если немцы его и увидят, то только изрубленным дружинными мечами с закругленными оконечьями.
Однако и тут он ошибся. Сверху, с холма, внезапно донесся звук от удара стальных колец друг о друга. Не останавливаясь, он поглядел наверх. Высокий человек в кольчужной броне и остроконечном круглом шлеме стоял на верху тропы. Из‑за спины выглядывало перекрестье мечной рукояти. Рыже‑пегие волосы падали воину на плечи.
– Свенельд‑рикс, – прокаркал человек. – Или наш уговор менее прочен, чем то серебро, которое ты получил? Если Мирко, сын Вилко, сделал что‑то, отвечать тебе должен я, Торфинн, сын Торгрима.
– Это ты князю в Радославе скажи, – прокричал Свенельд, оказавшийся третьим или четвертым. – Лучше не ввязывайся, если жить хочешь!
– Тогда я буду говорить языком меча, – невозмутимо отвечал поморянин. – Так что ты натворил, Мирко Вилкович? – обратился он к мякше.
– Етона убил, – прохрипел Мирко, добравшись наконец доверху и вставая рядом с Торфинном, сыном Торгрима.
– Ты – воин, – одобрительно молвил немец. – А теперь беги на корабль.
Дружинники, увидев грозного противника, чуть замялись – это и позволило Мирко и Торфинну перемолвиться словом. Но бежать Мирко не хотел: не мог он бросить немца одного перед десятком, хотя и знал, что ему по силам едва ли один из преследователей, и то если удастся нож метнуть точно и неожиданно.
Поморянин же, не говоря ничего более, взялся привычно за рукоять меча, и тускло блестящий, как чешуя гадюки, клинок с шипением вышел из ножен.
Должно быть, к такому повороту дружина готова не была. Бежавший первым чуть замешкался и выскочил на Торфинна уже не так скоро, как мог, чем тот не замедлил воспользоваться: коротким, но очень сильным ударом он просто отбросил противника обратно, и тот, не удержавшись, повалился, мешая следующим за ним.
– Беги на корабль, – еще раз так же невозмутимо проскрипел поморянин.
– Сейчас.
Мирко уже выхватил нож, как вдруг, будто из‑под земли, возник Ари Латикайнен.
– Беги, – шепнул громко хиитола. – Как только ты окажешься там, бой закончится сам собой. Они не посмеют убивать Торфинна.
Тем временем поморянин легко отбил и второе нападение, так и не давая никому взобраться на холм.
Мирко, вняв словам Ари, стал отступать. И тут хиитола забормотал что‑то на своем языке, слова которого были длинны, будто целый десяток слов на языке мякшей. Мирко показалось – или так оно и было? – что с каждым словом Ари становится выше, грознее, что это уже и не Ари вовсе, а кто‑то другой, который может прийти, если Ари позовет… Хиитола шагнул вперед, поравнялся с Торфинном, отметавшим уже третью попытку дружинников прорваться наверх, поднял правую руку, сомкнул пальцы щепотью… Ослепительный свет ударил внезапно – такой вспыхивает иногда, когда некоторые из оленных людей, умеющих говорить с духами, бросают в костер какие‑то маленькие шарики. Только этот свет был тысячекратно сильнее, до невозможного бел. И если таким его ощутил Мирко, то каково же было дружинникам, на которых колдун направил главную мощь лучей?
– На корабль, – услышал Мирко голос Торфинна: поморянину было легче перенести вспышку – он не смотрел на пальцы колдуна, а занят был схваткой, да и глаза его были защищены выкружками шлема. Сильные пальцы Торфинна сдавили плечо Мирко, и он послушно, видя перед собой покуда только цветные пятна, последовал за немцем.
– Ты достойный воин, но еще плохо владеешь мечом, – начал говорить Торфинн, когда страшный удар грома с головой накрыл всех, кто был на холме и в селе.
На некоторое время Мирко оглох. Почти ничего не видя и не слыша, только ощущая ступнями землю под ногами, он плелся за Торфинном. Вот дорога резко пошла вниз, вот деревянные ступени и ровные доски пристани, качающаяся доска сходней… Торфинн слегка подтолкнул мякшу, тот нащупал руками чью‑то крепкую, протянутую навстречу руку и спрыгнул вниз, на корабль.
Через мгновение Мирко почувствовал, что корабль оттолкнули от пристани и он тихо движется на веслах. Наконец слух его стал различать звуки. И первое, что он услышал внятно, было конское ржание: это был его Белый, которого Ари честно привел на корабль.

Когда зимним утром проснешься под взглядами звезд,
Увидишь снег, крупой присыпавший путь,
Что вьется меж сосен и уходит в легкий мороз,
Цепляясь за корни и землю, за самую ее суть.

* * *

Восторг пути! Не все ль теперь равно,
Кто по земле язык метели бросил,
Кто распахнул застывшее окно,
Откуда вдруг до срока в сердце осень?

Кто претворил картину со стены?
Кто взял с нее неровную дорогу?
Кто отпустил по ветру эти сны,
Пронзил туман отчаянием рога?

* * *

Идущего цель – достичь благодатных кущ.
Но путь тернист, и, в терние павши, семя не даст плодов.
Заботы и прелесть мира стоят нагорных круч.
Выращивай хлеб, отпускай по водам или иди на зов

* * *

Ломают смерчи черной мглы,
Как спички, древние стволы,
Не видно зги на километры,
Но живших прежде волшебство
Мне дарит чары голосов,

И к ним эолов мех и ветры.
И где бы ни был далеко
В пространстве или глубоко
Во днях грядущих, днях вчерашних –
Тебя подвигнет взять порог
Мой тысячеголосый рог
С вершины бесконечной башни.

* * *

Пусть нет цели, но есть конец любому пути.
Ты делал добро, а понял ли это лес?
Дорога светла, но хватит ли сил, чтобы ее пройти?
И если хватит, воздай хвалу и все сохрани как есть.

* * *

Абсурден архангел с картонной трубой,
Смешна колдуна пиктограмма,
А исты трилистник над синей водой
И Троица в воздухе храма,
А также дороги – след звезд на земле –
И башня Звучащего Слова,
Стрелы наконечник, что найден в золе,
Как эхо предвечного зова.

XI. РАДОСЛАВ

Встреча за встречей, расставание за расставанием. Что‑то заканчивается, что‑то начинается. В каждой встрече и в каждом расставании собираешь ты маленькие кусочки себя, складывая причудливый узор без начала и конца, и сколько ни смотри вокруг, смекая и очаровываясь, а только этот узор остается вечно недоступным. Никак не схватить его целиком, не узнать, кто же ты сам. Только там, на самой последней росстани, где ожидает тебя последняя встреча и последнее прощание – только там вспыхнет вдруг ясным огнем, четким светлым контуром рисунок твоей жизни  – и оборвется смертью. А дальше… Дальше подхватит тебя широкая и сильная река и поведет неторопливо и неизбежно в закат, за которым только темное и вечное море. Так надо ли дожидаться последней росстани? Не шагнуть ли за нее сразу, одним махом, увидеть там, кто ты таков? Никто после этого не отнимет у тебя того, что ты там увидел. Ты – оттуда и отовсюду, там и везде твоя родина. Ты везде у себя дома и всегда возвращаешься домой. Твоя смерть всегда с тобой, и ты ее не боишься. Твоя дорога – всегда твоя, а не чья‑то. Ты всегда знаешь, куда ты идешь. Ты всегда жив, потому что уже умер. Тебе всегда не по себе, но все твое вечно с тобой. Ты идешь в мир, находя там себя. Ты один, но только вместе со всеми. Ты свободен. Ты знаешь это. Ты открыт миру, он открыт тебе. 

Легкий, с мелкой осадкой, крутобокий корабль поморян скользил по тугим струям Хойры. Постепенно зрение и слух вернулись к Мирко, и он увидел наконец, что Устье осталось уже далеко за кормой, и только могучий сосновый лес выходит на берег встретить их. Впрочем, перемолвиться словом даже с этим молчаливым встречным было затруднительно – река в этих местах была широка, саженей в две сотни, и докричаться до берега – а корабль шел точь‑в‑точь по стремнине – не смог бы самый горластый поморянин.
Конечно, Хойра не была безмолвной: шелестела вода, кричали резко большие речные птицы, скрипели уключины, переговаривались меж собой люди. Течение было плавным и накатистым, но поморяне все равно работали длинными веслами, помогая реке.
Пузатый, но ходкий корабль, на носу которого выгибал шею, скалясь длинными изогнутыми клыками, полузмей‑полуволк, скоро шел по серо‑седому речному полю, вспахиваемому ровным свежим ветром, дувшим навстречу.
Торфинн – или кто еще из его помощников – уложили Мирко на мешки с зерном. Кони были привязаны к низкой поперечной перекладине. Они еще не свыклись с постоянной качкой, и потому время от времени недовольно ржали и фыркали. Однако немцы, видно, не только кораблями умели править, но и с лошадьми обходиться могли не худо, потому как кони вели себя спокойно.
– Видишь меня, Мирко Вилкович? – перед ним стоял Торфинн, уже без брони и меча. Поверх рубахи на нем была надета меховая безрукавка.
– Вижу, Торфинн, – откликнулся Мирко. – Далеко ли Устье теперь?
– Далеко, – кивнул поморянин. – Теперь мы с тобой отмечены знаком грозы, Мирко Вилкович. Знаешь ли, кто это приходил?
– Ведаю, – отвечал мякша. – Это Укко был. Так хиитола Грома называют.
– У нас его зовут Тор, – торжественно изрек Торфинн. – Это добрый знак. Теперь твое место на весле будет позади меня. Торгейра убили ругии, когда мы шли в Радославгардр, и его место было пустым. Теперь его займешь ты. Владеешь ли ты веслом?
– Грести умею, только на таком большом корабле не доводилось, – не соврал Мирко.
– Пока смотри, как это делается, – посоветовал Торфинн. – А потом наш черед придет, и тогда следи за мной.
Тут Мирко припомнил, что Ари намеревался сказать ему немного о том, как следует себя вести среди поморян. Но вышло так, что Ари не успел. Хотя оставались те слова, что сказал Ари о правде. То, как думал прежде о правде Мирко, можно было не то чтобы запамятовать, но следовало каждый раз открывать эту правду будто бы заново, потому что… Почему, он пока не мог объяснить. Наверно, потому, что с каждым встречным человеком надо было научиться говорить, речь держать, и речь эта должна быть правдивой, если жить по правде…
– Скажи, Торфинн, – Мирко, встал на ноги – мешки были набиты туго, и спина начинала ныть, да и сидеть вот так перед важным, наверно, воином, было не к лицу, – все же зачем Торгни меня к себе взял? Не за то же просто, что я Етона побил? Что ему Етон?
– Нетрудно сказать зачем, – согласился Торфинн. – У Торгни был брат. Его звали Торвальд. Сначала он жил вместе с Торгни и ходил с ним в походы. Потом Торвальд построил свой корабль и стал морским конунгом. Он сражался со всеми и всех побеждал и скоро прославился. Конунг Радославгардра Любомир позвал его к себе служить, и Торвальд поселился у него. Он ходил с Любомиром в Арголиду и, как говорят, убил там в поединке одного из конунгов Арголиды. Потом Любомир ушел к предкам. Новый конунг, Ивор, призвал людей из Арголиды. Они решили отомстить Торвальду и сказали конунгу, что Торвальд хочет стать конунгом сам. Тогда Ивор заманил Торвальда на пир без оружия, и его убили. Торгни узнал об этом и сказал, что отомстит тому, кто возвел хулу на брата. Но Торгни не может вызвать его на бой сам, потому что он – конунг. Биться должен человек Торгни. Биться будешь ты, потому что ты человек Торгни из чужой страны. Если тебя убьют, я подниму оружие и буду мстить за тебя, потому что мы бились вместе, когда Тор дал свой знак.
Мирко показалось, что давеча он уж слышал что‑то такое от Хаскульва. Как и тогда, он посмотрел на реку. Хойра, перебирая волнами, будто неведомый огромный зверь шевелил щетиной, уходила к морю, туда, куда нужно было попасть Мирко. Торфинн говорил правду – свою, поморянскую правду, но это была сейчас и правда Мирко. Он еще сомневался, когда Торфинн продолжил речь.
– Ты думаешь, Мирко Вилкович, – заговорил он снова, – Торгни не хочет, чтобы убили его самого или его дружинника, и думает продать твою жизнь, как жизнь раба. Это не так. Я знаю, что Хаскульв предал тебя. Это мне рассказал Ари. Но ты – воин. Ты умеешь говорить языком меча. Ты убил Етона не потому, что так хотел Хаскульв, а потому, что это была твоя речь. Торгни – великий скальд. Он лучше всех других скальдов на нашем море. Он умеет увидеть другого скальда.
– Кто такой скальд? – спросил Мирко.
– Скальд тот, кто умеет держать слово и говорить песней, – отвечал Торфинн.
– Кто умеет петь песни заклинательные? И на гуслях играть? – полюбопытствовал Мирко.
– У нас нет гуслей, – покачал головой Торфинн. – Скальд – хозяин слова.
– Я тоже песни складываю. И на гуслях играю, – заметил мякша. – Могу показать.
– Торгни видит хозяина слова, – повторил Торфинн. – Хозяин слова умеет говорить на любом языке.
Ты должен сказать слово за Торгни на языке меча, потому что скальды помогают друг другу.
– Хорошо, Торфинн. Я обещаю Торгни – и тебе, что я скажу это слово. – Мирко поглядел прямо в глаза Торфинна.
– Я слышал, – отвечал Торфинн. Он поднял правую руку и вычертил в воздухе зигзаг, схожий с рисунком молнии.
Уклад поморян был прост и неприхотлив. Они возвращались домой, на неизвестные Мирко берега закатного моря, после удачных торгов. Торфинн рассказал, что по дороге им пришлось сражаться только однажды, когда один из князей в стране ругиев решил взять с них плату за то, что их корабль пройдет по реке в том месте, где этому князю принадлежит земля на обоих берегах. Тогда Торгни просто, не ведя переговоров, велел перебить стражу князя. Тогда и погиб Торгейр, сидевший на гребной лавке позади Торфинна. Погиб тогда и заносчивый князь ругиев, а его палаты сгорели в огне.
В Радослав Торгни пришел за дешевым зерном, а потом поднялся вверх по Хойре за мехами и медом, и там узнал о судьбе брата. Торгни и впрямь был человеком песенного слова. Мирко постепенно обучался языку поморян – языку карканья и лая, языку ворона и волка. Этот язык был прост, груб и суров, как они сами и их море. Но Торгни, сочиняя свои рассказы, будто складывая из камней дом или вырезывая на дереве прямые, острые знаки, умел превратить карканье и лай в песню. Мирко уже схватывал отдельные уже знакомые слова и, хотя не мог уразуметь их совместного смысла, чувствовал их силу. Они словно бы цеплялись за вещи, как цепляются порой за гранит корни деревьев, и, как деревья, вырастали из земли, питаясь ее соками. Слова соединяли все вокруг в единый рисунок, который дышал жизнью. Мир, рассказанный песнями Торгни, становился своим, понятным, начинал говорить.
Но Торгни не умел играть на гуслях, и тогда приходил черед петь Мирко. Торфинн, не худо усвоивший язык полянинов, лесовиков и мякшей, пересказывал Торгни суть этих песен, но чаще скальд не просил делать этого, а просто слушал. Мирко пел о том, что происходило вокруг него, в природе, и как это отзывалось в нем словом. Еще дружинники любили слушать, когда Торфинн принимался пересказывать дела каких‑то неизвестных Мирко поморских воинов. Иной раз они перебивали его, уточняя, что еще об этом событии люди говорят вот так и так.
В первый день грести было легко, и Мирко почти не чувствовал усталости. Гораздо хуже было на второй и третий день: ныла спина, болели кисти и пальцы. Встречный ветер усилился, река встопорщила серую щетину, и кораблю, груженному тяжко, стало труднее перебираться через волны. Хойра расплескалась еще шире. Кое‑где по берегам виднелись селения, на волнах покачивались рыбачьи лодки, но Торгни шел мимо: пресная чистая водица плескалась здесь же, за бортом, а еды покуда было вдоволь. Ночами подходили к берегу. Как диковинный речной рак, корабль ощупывал веслами прибрежные воды, чтобы не сесть на камень или не зарыться слишком глубоко в песок. Затем в воду прыгали те, кого Торгни отряжал в первый дозор, обшаривали местность вокруг: нет ли чего опасного. Сказания о битвах поморяне любили, но вот гибнуть запросто в чужой земле, без бранной славы, никто из них не хотел.
На Мирко все смотрели, как на прежнего Торгейра, только с иным обликом. Видно, Торгейр этот тоже умел разговаривать через свой меч, и за это был ценим и уважаем. У поморян не было людей выше или ниже. Только Торгни был уважаем более, как конунг и хозяин корабля, и его слушали. Воеводой, как Свенельда, его назвать было нельзя, однако если б случилось сражаться, распоряжался бы боем Торгни. Торфинн был при нем вроде старшего, сидел в ряду за первым веслом, и, случись что с Торгни, он встал бы и за рулевое весло. Он, как понял Мирко, часто вел торг и держал речь за всю дружину, но это было его заслугой за честь и доблесть, а не потому, что так захотел конунг.
Когда выдавался часок, Торфинн учил Мирко мечному бою. По тому, как он это делал, Мирко видел, что бьется Торфинн куда лучше, чем дядя Неупокой, да и учиться у поморянина было легче. Немец, однако, уважительно отзывался о том, что успел преподать Мирко его дядя.
– Корабль или дом строят из подходящего дерева, а очаг складывают из камней, которые не будут трескаться, – говорил поморянин. – Я не знаю, что ты умел раньше, но не всякий топор сумеет срубить такой ясень битвы, как ты.
Надо сказать, что не у каждого воина в дружине Торгни был меч – многие были вооружены только боевыми топорами, мало похожими на те, которыми в Мякищах рубили и тесали дерево. С этим орудием поморяне обходились ловко и проворно, будто умелая женщина с иглой и нитью. Особенно уважали они потеху метания топора, и, должно быть, никакая броня не выдержала бы таких ударов – треснула бы, как яичная скорлупа.
Случай отличиться представился Мирко в первом же городе, едва вступили они в пределы Радославского княжества. Город стоял на высоком берегу, обнесенный высоким тыном, глядя на речной простор высокой островерхой, наподобие шатра, деревянной башней. Должно быть, тес и бревна недавно подновляли: дерево выглядело светлым, еще не поблекшим от снегов и дождей, еще не ободрана была ненастьями, не слизана ветрами тонкая, но твердая корочка застывшего вешнего сока, что защищает сердцевину от гнили, да так крепко, что и железный гвоздь не сразу ее пробьет.
Леса по берегам постепенно переменили облик: прибавилось листвы, появились даже клены и дубы. Стало больше и кораблей: на север, до Устья, поднимались не многие, а вот в пределах радославских владений, где было безопаснее, хотя, может, и не так дешево, предпочитали ходить многие купцы из разных земель. И наместники князя Ивора своего не упускали.
– Это Буйгардр. – Торфинн указал на башню. Дома, будто разбегаясь от крепости, были щедро рассыпаны по берегу.
Торгни хотел миновать город так же, как миновал ранее вольные села, но навстречу кораблю из‑за мыска, где пряталась пристань, выскочил и быстрехонько, как водомерка, заскользил поперек волны узкий струг под парусом. Стало ясно, что поморянам просто так мимо не пройти. Торгни велел опустить весла и дождаться незваных гостей.
Струг скоро поравнялся с их кораблем и стал саженях в двадцати. На нос поднялся мужчина в надежной кольчужной броне, черноволосый, лицом светлый, и прокричал:
– Чей корабль?! Не Торгни ли, сына Торвальда?! Торфинн перевел.
– Можно и так меня назвать, – прокричал в ответ за Торгни Торфинн. – А ты кто будешь таков?
– Червонополк, князя Ивора воевода, – отвечал человек со струга. – Велю тебе заворачивать и к пристани идти. Потому указ есть княжий зерна через Радославское княжество везти не более двух сотен мер. А кто более повезет, то с того пошлину. А коли платить нечем, то излишек надлежит отобрать.
– Я указы знаю, – отвечал Торфинн. – Зерна более, чем положено, у нас нет.
– А все ж проверить надобно, – не унимался Червонополк.
– Повернем, – сжав зубы, процедил Торгни и добавил слов бранных на своем языке. – Сейчас ссориться нам нельзя. Рано.
Корабль повернул, зашел за мыс, следуя за стругом. Пристань была тут гораздо больше, нежели в Устье, да и челны, струги и иные суда стояли погуще.
– Ежели всего, как по указу, задержки чинить не стану, – заверил Червонополк, быстро зыркая на Торфинна, – смекнул, кто торг у поморян ведет.
– Смотри, Червонополк конунг, – каркал в ответ немец. – Нам прятать негде.
И впрямь на корабле поморян был только низенький настил, чтобы не попортить доски, из которых сбито днище. На случай непогоды часть корабля просто закрывали рогожей, натягивая ее от одного борта до другого.
Должно быть, Червонополк хотел за быстроту сшибить у поморян денег, только Торфинн был человек сметливый и, где надо, терпеливый. Червонополк позыркал‑позыркал, да и послал за помощниками, чтобы те пришли считать.
Явились двое мужиков, оба важные, при кафтанах и новых плащах‑вотолах, в шапках, отороченных волчьим мехом. Принялись ходить меж мешками, прикидывать, подсчитывать, записывая что‑то на вощенных дощечках. Один больше занимался товаром – чем и положено, другой же, моложавый, с хитрыми васильковыми глазами и с подстриженной бородкой, все больше посматривал на Торгни. Зайдя за груду мешков и поравнявшись с Мирко, он вдруг спросил негромко, но жестко ставя слова:
– Скажи‑ка мне, мякша, прости, не знаю, как звать‑величать, твоего конунга не Торгни ли звать?
– Так, Торгни, – не стал отпираться Мирко, тем паче что имя Торгни здесь было уже известно.
– А не скажешь ли тогда,. – тень довольной и нехорошей усмешки пробежала по лицу княжьего человека, – не служил брат твоего Торгни, Торвальдом его звали, при Любомире князе в Радославе?
– Не ведаю, – быстро отвечал Мирко.
Однако, видно, что‑то подсказало княжьему, что мякша говорит неправду.
– Значит, верно, служил, – уже в открытую оскалился княжий. – Так‑то. – И он даже подмигнул Мирко.
Мякша уже понял, что Торгни не сдобровать. Кем бы ни был этот человек, было понятно, что он хочет навредить.
– А, – протянул Мирко. – Конунг не больно ждать любит, мил человек. Вот, поди, еще здесь не считали. – И он указал на мешки, что были сложены позади его привязанных коней, так что закрывали от пристани корму. – Пойдем, провожу тебя туда. Заодно скажу кое‑что. И впрямь был брат у конунга, и при Любомире служил. Только здесь нас толмач услышать может, у него слух тонок. А там не услышит.
Надо отдать должное княжьему, он посмотрел на Мирко с подозрением, замялся.
– Князь‑то ваш, должно быть, не самый скупой на Хойре человек, – прибавил мякша.
Княжий еще сомневался, однако то ли понадеялся на близость своих, то ли посчитал, что у парня имеются свои причины раскрыть ему секрет.
Мирко пошел впереди, как бы не опасаясь нападения сзади. Честно сказать, он не представлял, что за противник ему противостоит, но уже знал, что и как сейчас будет делать: это чувствовало его тело, знали руки, ощущали пальцы. Он весь был готов к действию, от макушки до ступней, и почувствовав, что настал срок, Мирко вдруг резко шагнул вправо, развернулся, одновременно вытаскивая нож левой рукой, а раскрытой ладонью правой двинул прямо в лицо княжьему так, что тот и охнуть не успел от неожиданности, только попятился, но остро отточенное лезвие уже прошло по горлу. Мякша подхватил довольно грузное тело и одним движением перевалил его за борт. Действуя споро, Мирко подхватил длинный багор, с каким поморяне охотились на морского зверя, и проворно и, по возможности, без плеска орудуя им, затолкал тело под корму корабля. Тяжелые одежды княжьего быстро намокли и мешали телу всплыть. Мирко ополоснул лезвие, вытер о мешки и, как ни в чем не бывало, вышел обратно, к мачте, посмотреть, как работает другой княжий.
А тот все считал да прикидывал.
– Эй, Вячко! – окликнул он напарника. Ответа, понятное дело, не было.
– Вячко, где ты там возишься, бездельник! Опять за тебя работать?!
– Ты не надрывай глотку, мил человек, – обратился к нему мякша. – Ежели ты товарища своего зовешь, так он на берег ушел, покуда ты к мешкам тут склонялся.
– Да как это? – опешил тот.
– Да так, – пожал плечами Мирко. – Откуда мне знать, как у вас заведено. Ты тут рассматривал все, а он и был таков. Да я тебе и без того скажу, сколько у нас жита…
Княжий только рукой махнул, дескать, что ты можешь там знать, мякша дремучий, – и принялся дальше зыркать на мешки да черкать на дощечке. Наконец он посчитал дело законченным и кликнул:
– Эй, Торфинн!
Торфинн, стоявший все это время на носу рядом с Торгни, спустился.
– Не знаю, куда второй мой убег, а я один упарился тут считаючи…
Торфинн, ни слова не произнеся, вытянул вперед руку, раскрыл ладонь. Мирко заметил немного серебряной мелочи. Княжий не быстро, но и не стесняясь, сгреб монету.
– Добро, Торгни конунг, и тебе поздорову, Торфинн. Идите с миром. Вот грамота ваша.
С теми словами он выудил из‑за пазухи узкий отрезок выделанной кожи с привешенной на шнурке оловянной печатью.
Торфинн грамоту принял, передал конунгу.
– И тебе поздорову, – изрек Торфинн.
– Пойду я. Можете отчаливать, – молвил княжий. – И куда этот Вячко запропастился? А хоть бы и вовсе сгинул – никакого с него проку… – бормотал он, карабкаясь вниз по сходням.
Торгни тем временем приказал сходни убрать да грести шибче, и корабль, медленно поначалу, а потом все скорее, пошел по седым волнам. Река проглотила тело княжьего, не выказав ничего.
– О Торгни интересовался княжий? – Торфинн успел спросить Мирко, пока они рассаживались по скамьям.
– Который? – удивился Мирко.
Торфинн обернулся к нему и усмехнулся только.
Торбьерн, сын Торлейва, ходил к берегам арвернов. Там он осадил город и стоял близ него месяц, а все корабли, проходившие мимо, захватывал. Если же на них хотели биться, то он вызывал главного бойца и всех побеждал, потому что он был бьёрсерк. Однажды он захватил корабль, где была принцесса, дочь одного из арвернских конунгов. Торбьерн пленился красотой девицы и ее искусством пения и захотел обладать ею. В дружине его был Иллуги, сын Торгрима. Он был молод, но уже прославился как воин и скальд. Своими речами и хвалебными песнями он полюбился девице, и она была ему по сердцу. Торбьерн не сватался к принцессе, а Иллуги не давал ему зарока служить до осени, поэтому, когда минула весна, Иллуги посватался к девице, и она дала ему согласие. Тогда Торбьерн рассердился на них и, напоив допьяна Сигурда, сказал тому, когда девица проходила мимо дома, где они бражничали, что это не девица, а воин арвернов. Сигурд был пьян и убил ее мечом. Торбьерн думал, что отомстил. Но Иллуги услышал звон оружия и крик. Он схватил меч и вскоре оказался на том месте. Он застал там Сигурда и убил его, поскольку не сомневался в том, как все произошло. Тогда Торбьерн созвал тинг и обвинил Иллуги в убийстве жены и Сигурда. Те, кто участвовал в тинге, боялись Торбьерна и решили, что Иллуги виновен и заслуживает казни, но Иллуги в ту же ночь убил сторожа куском дерева, выломанным из ограды, и убежал. Тогда Торбьерн объявил по всему берегу, что Иллуги – варг и каждый может его убить, и тому, кто это сделает, будет большая честь и подарки от Торбьерна. Земли вокруг этого города были весьма пустынны и населены редко, а холмы, леса и высокие травы помогали Иллуги скрываться и жить охотой. Когда он встречал людей, он убивал их, если это были поморяне, потому что любой из них мог убить его или рассказать, где он прячется. Но сам Иллуги был ранен много раз, а вылечиться как следует, обогреться и отлежаться в доме он не мог, потому что был изгоем, и все сторонились его. Так наступила зима. Торбьерн считал, что теперь он легко изловит Иллуги, что голод и холод выгонят его из холмов, но Иллуги укрылся в пещере. Однажды утром его разбудил топот копыт. Это была прекрасная дева на белой лошади, которую сопровождали три огромных свирепых пса. Она приезжала к Иллуги каждый день и привозила ему пищу, и раны его постепенно стали излечиваться, потому что теперь он мог целый день проводить в покое. Тогда Торбьерн отправил нескольких воинов, чтобы те отыскали Иллуги и убили его, ибо он успел уже сразить многих людей Торбьерна. Они выследили Иллуги, но, поскольку для поисков разделились, то ему не пришлось биться с ними всеми разом, и он сумел одолеть их по одному, по двое и по трое, так как был великим воином. Но сам он был при этом жестоко ранен и вряд ли бы выжил, о .чем ему и сказала дева, что приезжала к нему. Она была волшебницей из арвернов и приходилась теткой дочери конунга арвернов, на которой Иллуги женился весной. Она сказала ему также, что до конца времен он еще успеет прийти в этот мир в другом обличье, если сейчас отплывет на лодке к островам Яблок, которые лежат на закате. Иллуги согласился, и дева отвезла его на побережье на санях, запряженных псами, как ездят порой оленные люди. На берегу их ждала лодка, сделанная из китовых ребер и кожи, украшенная тиснением и расписанная красками. В то время, как Иллуги, который уже очень устал, вступил в лодку, на берег прискакал Торбьерн с дюжиной дружинников. Он хотел настичь Иллуги и убить его, пока тот не уплыл далеко, но тут ему в плечо глубоко вонзилась стрела. Осмотревшись, он увидел на холме одинокого всадника с луком и погнался за ним, а дружинники последовали за Торбьерном. Иллуги же столкнул лодку в воду и отдался воле волн. Одни говорят, что волшебная лодка довезла его до закатных островов, а иные – что Иллуги утонул. Торбьерн же обогнал всех своих людей и уже настигал неизвестного всадника, но тут оказалось, что всадник завел его к крутому обрыву, за которым была пропасть. Торбьерн обрадовался, так как считал, что это он загнал всадника в западню, и тому теперь некуда бежать. Но конь перенес незнакомца через пропасть на другую сторону. Там всадник откинул капюшон, и Торбьерн увидел, что это прекрасная дева. Торбьерн решил, что сумеет сделать то же, что по силам женщине, и заставил своего коня прыгнуть через ущелье. Но конь не захотел прыгать, ибо пропасть была чересчур широка. Дева же не спешила бежать, сняла с плеча лук и приготовилась выстрелить в Торбьерна. Тогда он выхватил свое копье и, стоя у края пропасти, метнул его в деву. Стрела сквозь шлем пробила Торбьерну левый глаз, он упал мертвым, и его подобрали подоспевшие дружинники. Копье Торбьерна поразило деву в самое сердце, но никто не знает, что с ней сталось, так как тела ее нигде не нашли, а след копыта с кровью остался на камне в том месте навсегда, и ни дожди, ни снег не смогли ее смыть.
Такую сагу рассказал Торгни, пока шел корабль, разменивая над мачтой полуночные звезды на полуденные, и Мирко запомнил ее лучше остальных. Тем временем корабль подходил к Радославу. Хойра сделалась поуже и побежала быстрее. Камень и глина сжимали ей бока, но поверх них, там, куда речная сила не доставала даже в паводок, лежали красно‑черные, жирные земли, на которых рожь и пшено теснили с людской подмогой дикие травы и дубовые леса. Это и были Вольные Поля, с которых растекалась вверх по Хойре и другим рекам княжья власть.
На холме, высоко подняв шатры, крытые по немецкому обычаю крушецом, возвышались три огромные белокаменные башни, почитай, сажен по двадцать каждая. Если б Мирко не видел в бусине крепость древнего града на морском берегу, то и вовсе в диковинку показались бы ему эти исполины. К слову сказать, в бусину он уж давно не заглядывал – не желал показывать ни сельским, ни поморянам, у которых у каждого был свой оберег, а то и несколько. Не было толку сейчас туда глядеть – судьба вела Мирко, как ведет лодку по перекатам опытный лодочник, и не было причин толкаться и суетиться. Так или иначе, ободрав ли борта, потеряв ли груз, прямо или криво, а Мирко знал, что на сей раз жизнь выведет его к большой воде, за которой не то небо, не то тьма. Поморяне ладно гребли по присмиревшей без ветра Хойре, и навстречу кораблю поднималась могучими бревнами, врытыми в речное дно, радославская пристань. Здесь, как в узком ущелье, ждала его главная опасность этих перекатов: предстояло проползти змеей, оставив на камнях старую душу, как кожу.
К пристани корабль опять подходил осторожно, брезгливо пробуя воду лапами‑веслами, как кот, когда в лужу вляпается.
– А где человек тот живет? – негромко спросил Мирко у Торфинна, когда выдалось мгновение: оба они сидели в тот час на веслах.
– Видел гард на холме? – спросил в свой черед Торфинн. – Он там живет.
– А как же войти туда? – засомневался Мирко, глядя на белые гладкие семисаженные стены кремля.
– У Торгни не хватит воинов взять гард сейчас, – заметил Торфинн. – Но все ходят на торг. Ты свободный человек. Ты можешь вызвать его на бой. Тебя казнят, если ты выиграешь. А ты выиграешь, – уверенно продолжал Торфинн. – Дальше твою жизнь знают только норны, однако Торгни знает другое: ты – Иллуги, сын Торгрима, пришедший снова. Тебе не придется пасть от меча воинов князя. А Торгни поможет в этом тебе и богам.
Мирко опешил настолько, что не смог ничего возразить поморянину, а Торфинн, как ни в чем не бывало, продолжил орудовать веслом, да и Мирко в следующий миг недосуг стало ворон считать.
«Может, и впрямь знают они что‑то такое, чего мне узнать трудно? – подумал мякша. – Как Реклознатец про воду знал, а Ари – про огонь. А я про лес немного знаю. Наверно, и поморяне про море знают много, про мечи всякие и битвы – у них же слова из железа и воды соленой проросли и ими напитаны».
А корабль тем временем подошел к месту у пристани, куда указывал особо отряженный княжий человек. Торгни, убрав длинные пряди под шапку, взошел на нос.
– Кто будете такие? С чем пожаловали? – приветствовал их княжий.
Торгни, конечно, знал, что желает узнать встречающий, а потому, не повышая голоса – когда нужно, он легко мог перекричать морскую бурю, – ответил что‑то, и Мирко разобрал только, что это корабль Торгни из Скального залива и везут они товар, но долго торговать в Радославе не будут.
– А кто говорит со мной? – спросил Торгни, завершая речь.
– Радомир, княжий человек, – представился встречающий. – Против тебя нет ничего у князя. Становитесь здесь. Плату мне вон в тот дом принесете. – Он показал на крепкий, просторный сруб, поставленный на середине пристани и глядящий окнами на четыре стороны. Над срубом поднималась невысокая, но открывавшая вид на всю реку смотровая башня.
– Мой помощник принесет, Торфинн, сын Торгрима, – отвечал Торгни.
– На том и поладим, – согласился Радомир. – Занимай место, Торгни, сын Торвальда. Привет тебе в Радославе.
– И тебе привет, Радомир, – отвечал Торгни, ловко вспрыгивая на бревна пристани. Оба сняли шапки и поклонились друг другу чинно. Только сейчас Мирко уразумел, что Радомир знает поморянскую речь. Значило это, что здесь следовало быть куда более осторожным, нежели в мелких городках по Хойре: многолюдный Радослав был и многоязыким, и многоухим, как и лес, но гораздо более опасным, потому что лес не умел лгать, а город – умел. Поморяне ставили корабль у пристани, закрепляли толстые веревки, бросили якорь – цепкого ежа о многих крючьях из настоящего железа. Мало кто мог похвастаться таким не только здесь, но, как говорил Торфинн, даже в Арголиде – городе, который был в десять – Мирко и помыслить такого не мог! – а то и более раз огромнее великого Радослава.
– Теперь надо на торг идти, – сказал Торфинн, после того как корабль был поставлен. – Надо продать твоих коней. Ты получишь за них хорошую цену. Эти деньги пригодятся тебе. Если захочешь, ты легко станешь в Арголиде дойном. Но подумай прежде, потому что ты можешь начать торговать и стать настоящим купцом. Но помни и то, что знает о тебе Торгни.
– Мне надо попасть на закатные берега. – Мирко впервые заговорил о своих далеких намерениях. – Там, где кроме моря на закат уже ничего нет.
Торфинн, казалось, нимало не удивился: да и что ему было дивиться? Он‑то прошел все берега от края до края не один раз и не видел ничего странного в том, что кто‑то еще хочет сделать то же.
– В Арголиде ты найдешь множество кораблей, которые идут туда, – кивнул поморянин. – Платы за твоих коней хватит, чтобы доехать туда и вернуться обратно. Но если ты пойдешь с нами, тебе не надо будет платить. Снаряжай коней.
Кони перенесли речную дорогу легко. Впрочем, корабль шел ходко, Хойра вела себя тихо, поморяне гребли складно, на постоях Мирко выводил коней на берег, и теперь они, должно быть, не догадывались, что настал конец их совместного пути. Только одно не давало покоя: Белого Мирко продавать не хотел, а взять его с собой – не мог, о чем и сказал Торфинну. А у ног еще вертелся Пори. Но пес не был для корабельщиков чем‑то удивительным и обременительным, а вот везти за море коня возможно было только князю.
Торфинн и сам не мог ничего путного сказать Мирко, но тут вдруг рядом оказался сам Торгни.
– Если ты боишься продавать своего белого коня, – заговорил он простыми словами, чтобы Мирко мог его понять, – то тебе не надо бояться. Он вернется к тебе. Это не простой конь. Такие кони всегда возвращаются к своим хозяевам. Он сам найдет тебя в любой стране. Этот конь – потомок Слейпнира, он умеет бежать так, что копыта его не касаются земли.
Мирко вздрогнул. Откуда Торгни мог знать это?! Значит, и правда был он провидец?!
– Не бойся, Мирко Вилкович, продавай коня, – посоветовал Торфинн. – Продай его человеку, у которого будет один глаз, – добавил скальд и для пущей доходчивости – видно, не был уверен, что мякша все понимает, – прищурил левый глаз. Седой, бородатый, худой, со шрамом на лице, Торгни, прищуривший глаз, выглядел так же, как тот колдун на огромном коне, что разрубил надвое предводителя разбойников. – Если такой встретится на торге, – усмехнулся поморянин и ободряюще похлопал Мирко по плечу.
Радославский торг был недалеко от пристани, и найти его труда не составило, тем более что люд с пристани направлялся или туда, или оттуда. По широкой улице, мощенной ровно уложенными бревнами, двигались пешие и конные, с ношей и порожняком, с тачками и телегами. Мирко увидел здесь и поморян, и полешуков, и полянинов, и хиитола, и людей, схожих со старостой Сааримяки, – должно быть, это и были вольки. По рассказам дяди Неупокоя Мирко узнал по одежде и облику ругиев и жителей Арголиды. Много было и других. Он чувствовал себя, будто оказался в лесу с незнакомыми деревьями: лес остался бы тогда лесом, но говорил бы по‑другому. Как мякши и полешуки разговаривали на схожих языках, но все ж были разными, так и леса в Мякищах и в Великой Чети, хоть и были родственны, все же отличались. Или это люди рознились оттого, что рознились леса? Словом, в чужом народе, как и в чужом лесу, Мирко ухватывал самое главное, что их роднило, но мелочи и приметы надо было еще суметь понять.
Торг широко раскинулся по берегам небольшой речки Ветки, которая впадала в Хойру чуть ниже пристани. Торфинн шагал уверенно, зная дорогу. Он показывал, какие ряды чем торгуют, кто из каких земель, и чем знамениты те или иные товары. Кое‑что Мирко узнавал – все же и на Плаву приходили купеческие корабли, кое‑чему дивился, но только времени задерживаться у них не было: надо было сладить одно дело, а за ним и второе, о котором Мирко думал уже как о чем‑то обычном, без замирания сердца. Только холодок под ложечкой не проходил, будто чьи‑то прохладные пальцы то сжимались, то отпускали.
Возле оружейных рядов Торфинн встретил знакомого – круглолицего огненно‑рыжего, как лис, поморянина, курносого и голубоглазого. Тот долго и шумно рассказывал что‑то, размахивал руками. Мирко понял только, что он очень удачно продал здесь купленные на севере оленьи и волчьи шкуры и бивни морского зверя, а взамен приобрел вдоволь зерна, меда и хорошее оружие.
Торфинн, должно быть, объяснил знакомцу, что Мирко ведет на торг коней. Собеседник вежливо раскланялся с ним, назвался Бьярни с Лососевой речки, сыном Греттира, и подошел к коням – посмотреть. Смотрел со знанием, цокал языком, опять шумно о чем‑то рассказывал Торфинну, а потом обратился к Мирко:
– Я хочу купить этого, – и указал на гнедого. – Сколько просишь?
Мякша уже знал, почем можно продать доброго коня в Радославе, – поморяне по дороге надоумили, – а потому не спеша, как и положено при торге, осведомился, зачем Бьярни конь и не собирается ли он везти его за море. Торфинн помогал разговору, ибо Мирко частенько затруднялся от незнания слов, а порой связывал их так, что купец понять ничего не мог. Выяснилось, что рыжий поморянин в боевые походы не ходит, а только торгует, и то не каждое лето, а больше сидит на своей земле, потому что ее у него много. Коня он и впрямь увезет за море, потому что лошадей на его острове – оказалось, что Лососевая речка, на которой живет Бьярни своим хутором, протекает по небольшому острову, что лежит в море у закатных берегов, – маловато, и в последнюю зиму они чем‑то болели, некоторые и вовсе умерли, и ему нужен хороший сильный конь, который не боялся бы холода, чтобы родились крепкие жеребята. А этот гнедой, как говорил Бьярни, конечно же, из северных земель, где морозы зимой – он это знает – еще круче, чем у них на острове, ветры сильнее, и вообще зима стоит дольше, потому что на закате море согревает землю теплым дыханием, а на восходе море холодное и не греет. Так вот, этот конь, как думает Бьярни, обладает густым подшерстком, силен и здоров, у него хорошие зубы и приятная на ощупь грива. Он, Бьярни, знает толк в лошадях, потому что сызмальства ходил с ними на летние луга и видит, что Мирко Вилкович тоже понимает в лошадях много, поэтому эта сделка должна быть удачной, и что сам Тор, всенесомненно, одобрит ее.
Понимая, что словоохотливый Бьярни может так говорить до захода солнца, Торфинн поторопил Мирко назвать цену. Мякша меж тем думал, что, должно быть, грозный поморянский Тор обликом и сутью очень схож с этим Бьярни и так же любит поговорить. Наверно, купцу скучновато жить на своем маленьком острове среди моря, потому он и разговорчивый такой. Так думал Мирко, называя Бьярни цену чуть выше той, что советовали дружинники Торгни. К его удивлению, Бьярни торговаться не стал: тут же вытряс из кармана должную меру серебра и отдал Мирко – наверное, торг у него действительно был очень удачный. Ударили по рукам. Поморянин, прежде чем забрать коня, отстегнул от пояса медный оберег – диковинного зверя, схожего и с волком, и с оленем, и с лебедем, – и отдал Мирко. Объяснил это тем, что надо одарить мякшу за коня, потому что хороший конь – это залог будущего довольства для всего его рода. Мирко, приняв оберег с благодарностью, в ответ отдал Бьярни крушецового орлана. Купец очень был доволен таким обменом и тут же позвал Торфинна и Мирко ввечеру на свой корабль – испить пива за удачную сделку. Торфинн поблагодарил за приглашение и ответил, что они придут, конечно, если что‑нибудь им не помешает. Бьярни, как весел ни был, скорее всего уяснил, что у них есть и другие дела, кроме продажи коней, а потому пожелал им еще раз доли и повел гнедого к себе. Вороной и Белый заржали вслед своему спутнику, будто прощались, и тот обернулся к ним.
С тем и расстались и дошли наконец до тех рядов, где торговали лошадьми. Мирко и сам бы с радостью походил здесь да посмотрел все вокруг, но не давала судьба срока. Пришлось быстро заплатить за место хозяевам торга и встать в ряд. Хорошо, что корабль Торгни пришел в Радослав почти с зарей, и еще не все лучшие места были заняты, так что они стояли не в самых дальних рядах. Соседом справа был хмурый хиитола, приведший серую рабочую кобылу, годную для тяжелого плуга и грузной телеги. Беседовать он расположен не был. Вернее, расположен был так, как и большинство хиитола – по словечку в час. Радославский колокол каждый час и получас отбивал гулко, да еще малые колокола помогали ему во всех городских концах.
Вскоре появился и сосед слева: рослый и дородный чернявый полянин, приведший двух пегих жеребцов, подходящих и для верховой езды, и для боя, и для перевозок вьючных. Могли такие и плуг потащить, но вот только в телегу не стоило их впрягать, особенно по осени. Полянин мигом назвался Вадимом, принялся говорить о том, каков жеребец да какова кобыла, от которых его кони народились, какая у него, Вадима, славная жена и сколько детей есть, как звать сельчан‑соседей, каков урожай собрали по осени и какой ждать зимы. Меж тем успевал Вадим и проходящих мимо покупателей окликать‑подзадоривать, наметанным глазом определяя тех, кому могли бы его кони понадобиться.
Вдруг он осекся на полуслове: по рядам будто ветер осенний пробежал. Притих торг – и было отчего. Посреди улочки, разделявшей ряды, гордым строем ехали на прекрасных скакунах коренастые, невысокие люди. Одеты они были в кожу да войлок, в длинные плащи, что запахиваться могли спереди, – дядя Неупокой говорил, что зовутся они халатами. На поясе у каждого была сабля, а на головах – войлочные шлемы с обнизкой вроде бармицы, каковая должна была защищать от песка и пыли. Это были степняки. Сейчас у них с Радославом был мир, вот и пожаловали они на торг, коней посмотреть, хотя по степям, как говорили, у них табуны были несчетные.
Возглавлял отряд молодой стройный воин. Лицо обветренное, узкое, чуть желтоватое, как телячья кожа, на которой пишут. Глаза черные, раскосые, губы сжатые, волосы прямые, как смола черные. Халат на нем был белый, сапоги добротные, тонкие, пояс узорный, а на нем, как и полагается, всякие шнурки, карманы, нож, сабля в черных с золотом ножнах. Должно быть, он важный человек был и ехал на высоком тонконогом белом жеребце, что бежать мог долго и быстро, как трава перекати‑поле.
Двигались степняки – десяток их было – медленно, чинно, иной раз приостанавливались, на лошадей глядели, но так ни один из них с седла не слез, к торговцам не подошел: степные кони лучшими считались, а пахать им было без надобности. Но когда поравнялся их отряд с местом Мирко, вороной вдруг потянулся вперед и заржал коротко. А степняк будто того и ждал: остановился и поглядел на вороного. Поглядел да и тронул своего белого, подъехал прямо к Мирко и Торфинну.
– Воды и травы вам, – неожиданно заговорил степняк на понятном мякше языке. – Имя мое Кюль‑Тегин. Я сын шаньюя. Если хочешь знать, спроси любого в степи, и он расскажет тебе, чем я славен. Сколько ты просишь за вороного коня?
Степняк обращался к Мирко, точно знал, кто хозяин коней.
– И тебе поздорову, – отвечал мякша. – Звать меня Мирко, а это – Торфинн, мой спутник. Если хочешь вороного купить, то прошу за него четыре коня серебром.
Цена эта была вдвое больше, чем называли поморяне, но Мирко от дяди знал, что со степняками торговаться надо было иначе, чем со всеми остальными.
В ответ раздался удивительно заливистый и заразительный смех степняка, подхваченный всеми его спутниками.
– Ты слишком дешево ценишь своего жеребца, – отсмеявшись, промолвил Кюль‑Тегин. – Я даю тебе пять коней, и не серебром, а золотом. Этот конь умеет бежать, не касаясь земли. Если ты до сих пор этого не понял, я советую тебе больше слушать мудрых и чаще говорить с черной землей и синим небом.
– Я‑то знаю, – нашелся на этот раз Мирко, после речей Торгни уже ничему не удивлявшийся. – И даже видел. А тебе это откуда ведомо?
– Этот конь такой же, как тот, на котором ездил Ашина‑царевич, хозяин черного коня, черного верблюда и черного волка. Каждое поколение рождается конь, такой же, как тот. Недавно черный конь шаньюя ушел на небо. Теперь я должен был найти его потомка, и я его нашел. Вы здесь, в городах, очень умны, но не знаете самых простых вещей, а потому не можете их видеть. То, что у одних есть снаружи, не имеют этого внутри. Другие имеют многое внутри, но не могут выпустить это наружу. Есть те, которые не имеют ни внутри, ни снаружи. Но всегда есть те, у которых то, что внутри, так же богато, как то, что снаружи, и глаз сразу видит это, потому что если таких не будет – не будет ничего. А если этого не видеть, то исчезнет мудрость. Запомни это. – С теми словами степняк отвязал от пояса карман и отдал его Мирко.
Мякша передал мешочек с монетами Торфинну – поморянин лучше понимал в золоте, коего Мирко видел мало, а руками брал и того меньше.
– Ты правильно делаешь, что пересчитываешь деньги, – заметил Кюль‑Тегин. – Но это ты привел сюда этого коня, и он слушался тебя во время пути, а путь был долгий. Того, кто привел нам черного коня, мы никогда не обманем. И запомни: если встретишь детей волчицы, скажи им об этом, и тебе не будет отказа ни в чем.
Степняк тихо присвистнул, и вороной, уже отпущенный Мирко, заржал громко и радостно и двинулся к Кюль‑Тегину, а поравнявшись с ним, остановился, ожидая приказаний.
– Все верно, до монеты, Мирко Вилкович, – заверил Торфинн. – Тебя не обманули.
– Травы и воды, – еще раз пожелал им степняк, а потом крикнул что‑то по‑своему.
Весь отряд отвечал зычным, радостным возгласом. Степняки дружно поворотили коней, пропустили вперед Кюль‑Тегина, ведшего вороного, и столь же чинно, как и прибыли, двинулись обратно.
Едва они скрылись, конский торг тут же заговорил‑загорланил. На Мирко скрестились завистливые взгляды: еще бы – пять коней золотом, да еще от степняцкого княжича! Даже сосед‑хиитола удивленно воззрился на Мирко и молвил:
– Думаю, что тебе сильно повезло.
– А я думаю, Мирко Вилкович, что долго нам здесь стоять не надо, – оглядываясь, будто на носу корабля стоял, проговорил Торфинн.
– Я бы не прочь, – отвечал Мирко, которому тоже было не по себе от такого внимания. – Только как же с тем, что Торгни запове…
И тут он снова вздрогнул от неожиданности: перед ними стоял – и откуда взялся, будто из‑под земли вырос! – маленького роста человечек, закутанный в грубый дорожный плащ. На голове – линялая шапка с широкими полями и острым верхом – такие были у Торгни и Торфинна на случай ненастья с дождем, чтобы вода за шиворот не попадала. Лицом человечек был так же неприметен: нос крючком, брови редкие, усы и борода густые, как трава речная перепутанные. А глаза – один серый, а другого – и вовсе нет. Вернее, есть, но незрячий, остановившийся.
– Продай коня, – молвил человек. – Дорого не дам, а доволен будешь.
– Сколько дашь? – спросил Мирко, а рука, будто сама собой, уже взяла Белого под уздцы.
– Вот. – Человечек протянул вперед руку, разжал кулак. На ладони лежала мелкая серебряная монета. Мирко хотел сказать что‑нибудь, да слова словно кто‑то похитил у него, не то чтобы изо рта – еще из горла. Не вполне сознавая, что делает, Мирко отдал повод в руку незнакомца. Тот взял. Монета уже была зажата в горсти Мирко. Торг состоялся! Человечек потянул, и Белый, ударив копытом, понуро поплелся за ним, оборачиваясь и глядя на Мирко фиалковым глазом.
– Продешевил, Мирко Вилкович! – засмеялся Вадим. – Видать, голова закружилась от блеска золотого!
– Не слушай, – посоветовал Торфинн. – Торгни конунг – хозяин слова. Помни это. Сегодня боги были благосклонны к нам. Теперь пойдем. Незачем здесь оставаться.
Наскоро попрощавшись с соседями и пожелав им удачи, Мирко и Торфинн покинули конские ряды, чтобы хоть где‑нибудь обогнать молву, которая уже бежала впереди них.
– Меч с тобой – это хорошо, – заметил Торфинн. – Время уже к полудню. На площади у торга сейчас будут люди собираться. Туда приходит каждый день человек от князя: приказы говорит, судит, выслушивает. Там и встретишься с тем человеком. Звать его Аристокл. Он из Арголиды, но по‑вашему говорит быстро и складно. Суд с ним можно легко проиграть, потому что мы плохо знаем их законы, а он сейчас делает так, чтобы закон Арголиды стал законом в Радославе. Пока еще в силе старая правда, ты можешь вызвать его на бой и убить. Но по новому закону тот, кто убил княжьего человека, тут же будет под судом. И тебя казнят, если станут судить. Поэтому ты должен убить его и бежать. Мы поможем тебе, и любой, кто друг Торгни конунгу, поможет тоже. Посмотри. – Торфинн показал рукой и тут же опустил ее.
Мирко посмотрел в ту сторону и заметил между прохожими Аудуна, дружинника Торгни. Тот, будто охотник, шел по улице неподалеку от них.
– Вот эта площадь.
Из широкой, но запруженной людьми улицы они вышли на просторное, открытое место. До торга отсюда было саженей сто. Впереди поднимался холм, на котором возвышался кремль, в стороны от него разбегались улицы. Посреди площади высился помост, вокруг которого уже толпились люди.
– Придется потерпеть, – наставлял его Торфинн. – Сначала будут читать указы, потом выслушивать всех, как на тинге, потом судить. Только в конце будут судить по старой правде.
Мирко только кивнул.
– Твои мысли далеко отсюда, – вдруг молвил Торфинн. – Пускай они там и будут, потому что оттуда ты пришел сюда.
Мирко ничего не сказал в ответ, но подумал, что Торфинн, наверно, и сам не ведает, насколько он прав. Мирко думал о черном звездном небе, о ночи на лесном озере с Риитой, о Белом, ушедшем неизвестно куда, о таинственном знаке на камнях среди Чети, о богине, встреченной им на склоне, о голубой бусине и том, что она открывала, о всех тех чудесах, что приключились с ним по пути, и о тех обычных людских делах, с которыми довелось столкнуться. Все они словно были какими‑то окликами ему и говорили вовсе не о том, чем были. Будто бы кто‑то звал его из далекого далека, которое вместе с тем находилось где‑то рядом. Будто каждый раз он заглядывал ненадолго в окошко, смотревшее на ту сторону, откуда он был родом, откуда приходил его день, вставало его солнце и куда оно скрывалось на ночь. Только однажды отворилось оно не на миг, не на один оклик – то была ночь с Риитой, но и тогда не смог он понять, разгадать этих голосов. Не смог и раньше, не смог и потом. Только одно сумел – не потерять след, идти от голоса к голосу, от окошка к окошку, будто по прерывистой черте, будто по лесной стежке, когда он то пропадает, то снова выныривает из‑под корней, папоротников и мха. А вокруг встает лес и зовет, зовет дальше, хочет сказать нечто единым, огромным, как он сам, словом, а ему, маленькому человеку, трудно вместить это слово целиком, он слышит лишь его обрывки. И начинает он петь в ответ, думая, что лес его услышит, извлекает слова из всего, что встречает окрест, и даже иной раз целую реку может выговорить, как может то Реклознатец, даже молнию вкладывает в руку, как Ари Латикайнен, – и тогда прорывается, падает на пустую, потому что непонятную, землю ясный луч из тех нежданных окон с дальней родины. Только надо встать в этот луч и поверить, что так оно и есть, что оттуда приходит к нам правда и начинает в нас говорить верным словом, и тогда река останавливается, и молния ложится в руку. И едва усомнишься, отступишь, и снова обступает тебя густой лес, и снова выкликает тебя, а ты – его. Видно, не достало тогда ему сил до конца поверить своему счастью, вот и сказала Риита, что не понял он ничего? Так ли? И снова знак на камне невнятным вопросом вставал перед ним неразрешимо.
Торфинн оказался прав. Аристокл был крепок, приятен на вид, голосом обладал звучным и сладким, и речь его лилась, будто чистый мед. Одежда его была обычной, да не совсем. Мирко не сразу понял, что дело не в самой одежде, а в том, как Аристокл ее носит. Одевался он, конечно, правильно, рубаху не наизнанку натянул, но заметно было, что не привычен он еще к таким одеждам: и ходит не совсем так, и рукой поводит не этак.
«А ведь этак и впрямь нетрудно будет с ним сладить», – решил Мирко и снова обратился мыслями к своему пути. Аристокл был – и Торгни угадал это – еще одним шагом по этой стежке, еще одним словом его, обращенным к окружному лесу, и произнести его следовало мечом. Пускай и так, если слово это было лодкой, которая должна была вынести его к устью Хойры, к грозному и темному морю.
Осенний день клонился к закату, когда Аристокл завершил все дела, какие велел сделать князь Ивор, и был весьма удивлен и даже раздосадован, когда на помост вышел вдруг парень в холщовой рубахе и вотоле, добротной, но пыльной от долгой дороги. Пола плаща слева заметно оттопыривалась. Не иначе как мечом, висящем на поясе. Парень выглядел не слабым и не глупым, хотя привычки радославского жителя в нем не было, и по глазам Аристокл понял, что пришел он издалека.
– Кто такой, скажи, – приветствовал гостя Аристокл. – С чем пришел. Вижу, что ты не из здешних краев. Не причинил ли кто тебе обиды в стольном граде?
– Причинил, – сильным и чуть хрипловатым голосом отвечал чужестранец, и по выговору Аристокл понял, что гость откуда‑то из дальних северных земель, куда еще нескоро достанет рука радославского князя. – Ты и причинил – по твоему навету Торвальд конунг казнен был. А потому, как человек свободный и с братом его Торгни словом связанный, вызываю тебя на бой смертный по закону старой правды. А звать меня Мирко Вилкович, а родом я из деревни Холминки, что в Мякищах.
С этими словами Мирко сбросил с плеч вотолу, потянулся к поясу, и под закатным солнцем блеснул старый волькский меч, каких в Радославе давно не видели.
Аристокл поначалу даже растерялся, чего с ним обычно не случалось. То, что свирепые поморяне могут прийти на ладьях, или напасть на него посреди белого дня, или попытаться отравить на пиру, или подговорить князя Ивора изгнать его и казнить, – к этому Аристокл был готов, а потому предпринял действия, чтобы все это предотвратить. Но чтобы вот так, посреди площади, в Радославе, запросто предъявит ему последнее свое слово умирающая правда, о которой многие уже и думать забыли, – того Аристокл не ждал. А возражать было нечего! Впрочем, бояться покуда было рано: мечом он владел не хуже многих княжьих дружинников, а этот дикарь, похоже, и воином не был. Наверно, зверя бил он исправно где‑то там, на севере. И что привело его сюда?
Аристокл поднялся со скамьи, сидя на которой вершил суд.
– Подумай, юноша, разумен ли такой шаг? – Голос Аристокла звучал уверенно и мощно. – К чему тебе…
– Звать меня Мирко Вилкович, – перебил Аристокла мякша. – Говорить складно я не хуже твоего могу. А сейчас хочу словом меча с тобой беседовать, и правда мне на то волю дает. Или хочешь мне против правды ложь молвить? Тогда так и скажи, скамьи украшенье.
Последние слова Мирко позаимствовал у поморян – уж очень больно били они в цель, лучше любой стрелы.
Аристокл знал, что поморяне говорят метко, знал, что полянины способны на грубоватое, но верное слово, но вот от этого парня он подобного не ожидал, потому сказал просто:
– Хорошо, я буду сражаться. И не мне придется об этом жалеть.
– Твое слово, – заключил Мирко.
Аристокл, неожиданно для всех, снова присел на скамью, стащил сапоги, потом скинул плащ, короткую безрукавку, рубаху и остался в одних штанах.
– Я не привык сражаться в одежде полуночных стран, – сказал он. – Если мы бьемся без доспеха, рубаха меня не защитит. Готов ли ты к бою?
– Иначе я не был бы здесь, – отвечал Мирко.
– Меч! – приказал Аристокл.
Княжий человек, из тех, что помогал при суде, поднес ему ножны, из которых тот выхватил широкий заостренный клинок. Аристокл знал, что ни полянины, ни поморяне не владеют колющим ударом. Правда, меч его противника был необычен и на конце остер, но умел ли мякша этим воспользоваться? Это предстояло выяснить.
А толпа, в мгновение плотно окружившая помост, уже шумела, призывая поединщиков сойтись: такой потехи в Радославе не было уж давно – с тех пор как Ивор сел на княжение.
Аристокл прекрасно знал, что так просто к решительному бою не приступают, а оттого постарался хотя б немного покружить мякшу по помосту, чтобы и противника чуть узнать, и самому размять тело. Но, как видно, мякша медлить не хотел. Едва Аристокл двинулся лисьим вкрадчивым шагом вокруг, как соперник как‑то мигом, одним махом оказался ближе, чем желал сын Арголиды, и тому не осталось ничего, как начать бой. Аристокл тут же понял, что перед ним боец не просто ученый, а знающий свою цель, и цель эта была простая: убить. И, казалось, этот парень видел ее так ясно, что путь к ней вовсе не был для него загадкой, словно нечто большее, чем просто сила тела, страсти и мысли, вела его – сама судьба владела его рукой.
Аристокл пробовал схитрить, но Мирко знал, что тянуть нельзя. Если где‑то он не смог разгадать знаки, разбросанные по дороге, то там, где приходилось брать меч или говорить песенным словом, все тайны разом пропадали. Мякша, будто разрывая намеченный противником круг, просто двинулся ему навстречу и оказался как раз на том расстоянии, что можно было пустить в ход меч. Сталь зазвенела, толпа ахнула.
Мирко вряд ли отдавал себе отчет в том, что делает – руки, ноги, тело сами знали все. Вот Аристокл отбил его выпад сбоку. Вот отвел второй рубящий взмах, с неудобной стороны. Мирко перехватил колющий удар, направленный ему в бок, завел меч противника вверх и резко, довершая движение кистью, набравшейся силы на веслах, развернул его к себе боком – гораздо сильнее, чем тому бы хотелось. Аристокл пробовал отмахнуться. Мирко отпрянул, ушел от удара, а потом случилось то, что Аристокл хотел проверить, но не успел. Мирко знал колющий удар, и именно этого Аристоклу избегнуть не удалось. Стальной стрелолист вонзился княжьему судье под левое ребро. Рана была смертельная. Если бы кто считал удары сердца – спокойно, ровно бьющегося сердца, – то их не набралось бы и семи десятков с начала боя.
Люди вокруг, загомонившие было, разом смолкли. Воцарилась тишина. Мирко выдернул меч из раны. Аристокл, заливая кровью помост, осел на доски. Мякша, не отирая меча, бросил его в ножны и, уже завидев с высоты помоста княжеских дружинников, бросился туда, где, как ему показалось, занял место Торфинн.
И действительно, пепельно‑рыжая грива поморянина была заметна среди черных да русых полянинов. Мирко спрыгнул с помоста, и никто ему не смог помешать. Поморяне, откуда ни возьмись, появившиеся именно в этом месте, оттеснили остальных и расчистили мякше проход.
– Вперед, а потом вправо и к пристани! – услышал он голос Торфинна и побежал.
На город уже опускались сумерки. Осенние закаты в Радославе были не в пример короче северных. Солнце скоро тонуло за горизонтом, и поморяне рассчитывали еще и на темноту. Мякша быстро выскочил за кольцо, образованное людьми вкруг помоста и, как мог, быстро побежал по улице, куда ему открыли выход. Но ему мешали: навстречу попадались ничего не понимающие, тоже бегущие куда‑то люди, потом путь перегородили две телеги, и одну пришлось обогнуть, а под другой и вовсе пролезть. А клич о том, что надо держать убийцу княжьего человека, уже облетел город, а на его ножнах, хоть уж и смеркалось, все еще можно было различить кровь. Да и бегущий человек с мечом не мог не вызвать подозрения.
Мирко уже пытались схватить, но он вырвался, ударив кого‑то сильно кулаком, а кого‑то локтем, и добежал до проулка, ведшего к пристани. Там его ждали свои – Расмус и Скегги, – он успел узнать их. Они преградили путь преследователям Мирко – тем, что были из простых, но против дружинников князя вставать не стали и ловко скрылись от них, воспользовавшись суматохой.
Должно быть, корабль Торгни уже готов был ринуться вниз по Хойре, чтобы по темноте уйти от любой погони, но впереди, перед пристанью, куда ему было нужно попасть, он уже слышал звон железа и крики княжьих. Бежать туда было нельзя. На какой‑то миг он остался один. Цепкий взгляд лесного человека сразу приметил забор, через который можно было перемахнуть. Мирко коротко разбежался, ухватился за верхушки кольев и единым махом перевалился на ту сторону.
Он упал в траву, так что никакого почти звука не было слышно ему самому, не говоря уж о тех, кто по другую сторону забора уже искал его по улице с шумом и криком. Вскоре, однако, его пропажу должны были открыть и неизбежно догадались бы, где он.
Мирко поднял голову, в глаза ему ударил свет: над ним стоял высокий старик, одетый в длинную черную рубаху. В руке он держал светильник, от которого пахло чем‑то приятным, похожим на масло.
– Что такое натворил, что за тобой гонятся? – спокойно спросил он, будто не опасался ни самого Мирко, ни его меча.
Мирко мигом вскочил, хотел было бежать дальше, но вдруг понял, что толку от этого не будет: проникнуть незамеченным на пристань уже не выйдет – там сейчас полно княжьих, а позже будет незачем – Торгни придется уходить сейчас, и догнать его теперь можно будет только в Арголиде, если он захочет ждать. Между тем все деньги, вырученные за коней, остались у Торфинна. Мякша посмотрел на старика, а тот глядел на него. «Если не верить, то выпадешь мигом из того луча, что светит в твою ночь из окна твоего дня», – вспомнились ему недавние его же собственные думы.
– Княжьего человека убил, – просто ответил Мирко. – А до пристани добежать не успел. Сейчас корабль, что увезти меня должен был, уйдет.
Старик кивнул согласно.
– Что дашь последнее, чем подтвердишь, что не лжешь и мне веришь? – спросил он Мирко.
Мирко подумал немного вспомнил: монета, что дал человечек, которому он отдал Белого!
Мякша полез в карман, вынул мелкий серебряник.
– Вот, последняя. Больше у меня нет. Остальные с товарищами на корабле ушли.
– Добро, – заключил старик. – Пошли со мной. Здесь тебя не найдут.
Он без боязни повернулся к юноше спиной и пошел по выложенной каменными плитками дорожке. Мирко направился за ним. Старик отворил невысокую узенькую дверь, прошел внутрь, мякша протиснулся следом. Они очутились в довольно просторном помещении, вдоль стен которого были расставлены поставцы со свечами. Какие‑то картины, с коих взирали огромные, строгие глаза, развешаны были над поставцами. У дальней стены, где свечей было более всего, с картины смотрел бородатый мужчина, обликом чем‑то схожий с Аристоклом. Над ним, поблескивая тускло в пламени свечей, укреплен был простой – ствол да равновеликая ему перекладина поперек, точно посредине – крест.

Словарь

Арверны  – историческое название одного из древних кельтских (галльских) племен на территории современной Франции. От арвернов происходит название французской провинции Овернь.
Арголида  – историческое название области Аргос на п‑ове Пелопоннес в Греции. В романе используется для репрезентации Византии и Эллады.
Аще  – если, если бы.
Байдана  – кольчуга из уплощенных звеньев.
Балясина  – точеный столбик перил.
Банник  – дух, обитавший в бане (аналогично домовому – в доме).
Бармица  – кольчужная накидка, прикрепленная к шлему сзади и закрывающая затылок и шею.
Березозол‑месяц –  апрель.
Большаки, большухи –  главы родов, живущих в общине.
Братан  – двоюродный брат.
Бусовый  – темно‑синий, цвета неба до восхода или после заката солнца.
Бьёрсерк  (сканд. – подобный медведю) – воин, во время боя впадающий в битвенное опьянение, экстаз, особую самозабвенную ярость.
Варг  (сканд.) – волк; иносказание: изгой.
Векша  – белка.
Весь  – деревня.
Вододержа –  возвышенность‑водораздел.
Волкодлак  – волк‑оборотень.
Волоковое окно  – окно в избе в виде деревянной задвижки.
Волоты  – мифические древние великаны,
Волъки  – один из исторических вариантов общего названия кельтов, восходит к Ванез, т. е. Уэльс. В романе используется для репрезентации кельтов.
Вотола –  плотный плащ (возможно, запашной) из грубой ткани растительного происхождения (льняной или посконной).
Всход –  лестница.
Выкружки  – полукольца на шлеме, окаймляющие глаза.
Гвоздь‑звезда  – Полярная.
Глубник –  северо‑западный ветер.
Городни  – деревянные быки‑опоры пристани.
Гридни  – элитная, ближняя к князю часть дружины.
Дивии люди  – получеловеки с одной рукой, одним глазом, одной ногой, для передвижения складываются вдвое и бегают так удивительно быстро.
Дикарь –  гранит.
Дощатая бронь  – сплошная броня.
Ендова –  широкий сосуд с отливом или носком, для разливки питья.
Ерихонка  – вид шлема (колоколовидный с острым верхом, наносником, козырьком, нащечниками и бармицей).
Желоб  – желоб, идущий горизонтально вдоль нижнего края кровли для водостока.
Зарев‑месяц  – август.
Звездный Мост  – посмертный путь в Ирий, узкий шаткий мост над холодной бездной.
Змиулан –  покровитель черных туч, хитрый и злой дух в облике змея.
Игольник  – женский поясной мешочек.
Изба‑непряха  – где печь от входа влево, а потому на долгой лавке (от коника до красного угла) не с руки прясть: правая рука к стене и не по свету.
Изверг –  изгой, изгнанный из общины.
Кантеле –  финские гусли. Клобук –  головной убор вроде колпака. Кметы  – род княжеских дружинников, в мирное время люди на посылках.
Конский Глаз –  Альдебаран.
Конунг  (сканд.) – предводитель дружины.
Копытца –  носки без пятки.
Корба  – еловый лес на заболоченной почве.
Кресало –  кремень для извлечения огня.
Кром –  крепость, кремль.
Крушец  – свинец.
Кудеси –  ворожба, колдовство.
Ланги  – один из исторических вариантов названия прото‑польских племен в эпоху Великого переселения народов. В романе используется для репрезентации поляков..
Листопад‑месяц –  октябрь.
Луда –  сплав олова со свинцом.
Луна Охотника –  праздник полнолуния, или Самайн. Празднуется 1 ноября. Означает начало зимы. В этот день граница между миром людей и духов стирается. Из кельтской мифологии.
Мари  – болота.
Морена –  богиня смерти у древних славян.
Моровая Дева  – смерть, болезнь.
Мшары –  моховые болота.
Мякищи  – от фин. «мяки», т.е. холм.
Мякши –  от Мякищи, восходит к фин. «мяки», т. е. холм. В романе используется для репрезентации славянского народа, живущего в полосе хвойных лесов, граничащих с тундрой, и использовавших финское название ландшафта, несколько исказив его, для самоназывания.
Мятель –  нарядный плащ из плотного сукна.
Налуч –  футляр для лука. Нетий –  племянник. Нетто –  разве.
Норны  (сканд.) – богини, плетущие нити судьбы.
Обруч  – браслет.
Огуменник –  4 сентября (22 августа), день, когда леший тешится. Мужчины выходили в ночь стеречь снопы от его потех.
Падщерь  – падчерица. Паки –  снова.
Плава –  от полова, половый – желтовато‑соломенный цвет.
Повой –  головной убор замужних женщин – шапочка из ткани с околышем.
Полевик  – дух‑хранитель хлебных полей, является в полдень в облике маленького старичка.
Полешуки –  историческое название жителей белорусского Полесья. В романе используется для репрезентации славянского народа, живущего в основном в лесах.
Полудница –  дух хлебных нив и полей, является в полдень в облике красивой танцующей девушки.
Поляпины –  восходит к историческому названию славянского народа полян, жившего в районе Киева. В романе используется для репрезентации славянского народа, живущего в лесостепной полосе.
Поморяне  – не историческое название, но по аналогии с историческими поморскими славянами. В романе используется для репрезентации называния скандинавов и поморских славян, живущих морской торговлей и разбоем.
Понева  – длинная плотная юбка.
Поршни  – старинная обувь, сделанная из одного куска кожи (или сшитая из двух – подошвы и верха), собранная вокруг щиколотки на ремешке.
Прокуда –  колдовство, порча.
Пронизка –  бусина с отверстием для нитки.
Рекло  – истинное имя вещи или живого существа. Ременного плетения доспех  – пластинчатый доспех, где пластины связываются кожаными ремешками. Рикс  (сканд.) – вождь.
Ругии  – восходит к историческому названию германского племени ругов, живших в эпоху Великого переселения народов на территории современной средней полосы России. В романе используется для репрезентации общего называния германских народов славянами.
Рушник –  полотенце.
Рюен‑месяц  – сентябрь.
Сага  (сканд.) – предание.
Самовилы  – духи в виде прекрасных девушек с распущенными волосами и крыльями, в белых одеждах. Часто самовила – олицетворение части души, посестра.
Свита –  легкое летнее пальто из сукна на подкладке.
Скальд  (сканд.) – поэт‑песнопевец.
Скок  – аллюр лошади: прыжком.
Слейпнир  (сканд.) – «скользящий», имя коня бога Одина.
Смаглый  – темно‑красный до черноты, жаркий (цвет остывающих угольев).
Спожинки  – Успенье, 28 (15) августа. На Спожинки в северных губерниях обычно варят пиво.
Столбовые жилища  – полуземляночного типа жилища с деревянными стенами из вертикально стоящих бревен.
Стрелище  – дальность полета стрелы.
Сырт –  возвышенность, водораздел.
Тапио  (фин.) – бог‑хозяин леса. Тор  (сканд.) – бог‑громовник.
Травень‑месяц –  май.
Трясовица –  лихорадка, персонифицировалась женским божеством.
Тул  – кожаная емкость для хранения и ношения стрел.
Угорье –  подошва горы, холма.
Укко  (фин.) – бог‑громовник.
Уррии  – один из исторических вариантов названия венгров. В романе используется для репрезентации Аварского каганата.
Фарман  (сканд.) – купец.
Хиитола  – восходит к фин. «хийси», т.е. леший. В романе используется для репрезентации называния финских народов славянами и самоназывания финских народов, живущих в симбиозе со славянами.
Хийси  – леший.
Хойра  – т. е. седая.
Червень‑месяц  – июль.
Четь  – от кельтск. chet, т. е. лес.
Шаньюй –  князь, царь у тюрков. Щур  – первопредок, охранитель. Ясень битвы  – сканд. иносказание: воин.